Глава 16

После Измайловской свадьбы совсем тошно становится.

Они такие довольные, счастливые, влюбленные друг в друга по самое не могу. Нет, Краев был рад за друга и за Аню, но черная дыр в груди стала еще на несколько километров глубже. Если бы не он, у них со Златой тоже все могла быть вот так: красиво, легко, вместе. Идиот.

В миллионный раз задавал себе вопрос «на хрена?», но ответа, как и прежде не находил. Кому и что он тогда хотел доказать — не понятно. Кого хотел наказать — тоже вопрос, потому что больно теперь всем. И если он эту боль заслужил, то Злата точно нет.

На свадьбе он глаз с нее не спускал. Как приклеенный следил за каждым жестом, впитывал каждую черточку, каждый взмах ресниц, подыхая от отчаяния, от желания быть с ней, просыпаться по утрам рядом, прижимая ее к себе. От желания просто встать на колени и прижаться щекой к круглому, самому прекрасному на свете животику, в котором растет малыш. Сын.

Мать твою. Его сын, а он даже не может просто прикоснуться к нему, просто почувствовать ладонью упругие толчки.

Злата не позволила притронутся. Закрылась, не подпустив к себе, и ее слова, пройдясь словно ножом по сердцу «мне неприятны твои прикосновения», по-прежнему гремели в голове.

Как это лечить, как исправлять — он не знал. Только одно понимал, что не отпустит. Не сможет отпустить. Как бы она не стремилась избавиться от него, навсегда оставив в прошлом.

Дотянуться до нее было делом непростым. Все разговоры по телефону сводились к обмену скупыми приветствиями и монотонному перечислению что ела, как себя чувствует, что сказал врач. О том, как его дела Злата принципиально не спрашивала, не давала ни малейшей зацепки, чтобы продолжить разговор. С перепиской то же самое. Да, нет, спасибо. Про личные встречи вообще говорить не было смысла. Русина почти все время проводила дома, куда ему не было дороги. Она прекрасно знала, что он внизу под окнами, видела его машину сквозь не зашторенное окно, ни никак не реагировала.

— Ты работать вообще собираешься? — скорее для вида, чем на самом деле, ворчал Измайлов, позвонив поздно вечером, — тебя ни в мастерской, ни в баре нет. Не, я вытягиваю, все нормально. Но ты, походу вообще самоустранился.

Да, он чемпион по самоустранению. Просто спец самого высокого уровня. Вон как эффектно выпилил себя из жизни Златы, аж выть хочется.

— Завтра приеду.

— Уверен? — уже другим тоном спросил Женька. Он прекрасно видел, что у Михаила сейчас состояние замученного зомби. Тошно было видеть друга в таком состоянии, но как помочь ему он не знал. Это их со Златой путь, и они должны пройти его сами. Как смогут.

— Да.

Женьке тоже нужен отдых. У него жена молодая. Ему хочется с ней побыть, а не тащить на своих плечах все, включая непутевого друга.

— Звони, если что.

Очередная ночь пролетела вереницей бессвязных образов и полудремы, а на утро невыспавшийся и небритый Краев отправился на работу. Уже там он выпил кружку кофе, стащил что-то из бара и немного пришел в себя. Жизнь продолжалась, хотел он того или нет, и надо было как-то включаться.

Сам не заметив как, погрузился в дела. Решая рабочие проблемы, он забывал о своих собственных, и становилось чуточку легче, и в голове невольно появлялись планы. Наверное, неосуществимые, наивные, но очень упорные и не желающие уходить.

Миша представлял, как одну из комнат в своей квартире переделает под детскую. Снимет под чистую всю прежнюю отделку сделает так, чтобы было красиво и уютно. В идеале бы привлечь к переделкам Злату, но вряд ли та оценит эту идею.

— Миш, привет.

Он так задумался, что не заметил, как напротив него на барный стул опустилась Марина.

— Здравствуй.

— Ты куда пропал? — с придыханием, — я приходила, а тебя все не было. Женя сказал, что ты занят. Он вообще сердитый какой-то. Просил не отвлекать, и не путаться под ногами. Представляешь?

— Представляю, — Михаил потер шею рукой, — я действительно был занят.

— Ты выглядишь усталым, — ласково улыбнулась она, — надо отдыхать.

— Некогда.

— Миш, так нельзя, — подавшись чуть ближе, прикоснулась к него щеке. Пальцы у нее были прохладные, мягкие, подрагивающие от волнения.

— Марин, не надо, — убрал ее руку от своего лица.

— Почему? Я переживаю за тебя.

Она подалась еще немного вперед, облокачиваясь на стойку. Губы слегка приоткрыты, в глаза призыв и надежда.

Краев тяжело вздохнул:

— Не стоит. У меня все хорошо. Скоро вот сын родится.

— Сын? — она растерянно заморгала глазами, — ка…какой сын?

— Мой. От девушки, которую я люблю.

Наверное, это было жестоко, но лучше отрубить сразу весь хвост целиком, чем отпиливать по кусочкам. Тем более свой лимит доверия у Златы он уже исчерпал, и новые источники проблем не нужны.

— Я не понимаю. Ты же был один, откуда эта девушка?!

— Мы расставались, — сдержанно произнес он, забыв упомянуть о том, что обратно так и не сошлись.

Марина подняла взгляд к потолку, подула наверх, высушивая влагу на ресницах.

— Я все поняла. Извини за беспокойство, — поднялась со стула, взяла свою сумочку, — я пойду?

Все еще ждала, что остановит.

— Всего хорошего.

— До свидания, — в голосе звучала обида.

Краев поморщился. Еще одна обиженная девушка в его коллекции. Красавец, иначе не скажешь.

Достав телефон, он привычно отправил сообщение Злате

«Как дела?»

«Ок»

Вот и весь ответ, и как хочешь, так и живи с ним дальше.

***

Домой он вернулся поздно. Все какие-то дела были. То одно, то другое, постоянно в движении. Сначала через силу, но потом втянулся и сам не заметил, как в хлопотах пролетел день. Хоть ожил немного, отвлекся, и не зависал каждые три минуты у телефона, в ожидании хоть какой-то весточки от Златы.

Развалившись у телевизора, Краев лениво перещелкивал каналы, даже не пытаясь найти что-то интересное, просто залипал на сменяющиеся картинки. От этого бестолкового занятия его отвлек звонок Измайлова.

— Мих, привет! — Женя был напряжен, натянут как струна. — Ну как там?

— Нормально. Пожарники только после обеда нагрянули, пришлось немного напрячься. Но там парни нормальные попались, мы с ними поговорили, посмеялись, и они не стали цепляться и штрафами прессовать. Недочеты, конечно, есть, но дали время на исправление. Если завтра раньше появишься — список с косяками в кабинете на столе.

В трубке повисла гнетущая тишина. Измайлов молчал, и от этого внутри всколыхнулась тревога:

— Жень, что-то случилось?

— Ты не в курсе, да? — голос друга был тихим, растерянным.

— Не в курсе чего?

— Старик, ты только движений лишних не делай… — Измайлов замялся, — Златку утром в роддом отвезли, у нее воды внезапно отошли, немного раньше срока, но вроде все нормально. Я думал ты в курсе что там и как, а то до Аньки дозвониться не могу.

— Нет, я не в курсе, — глухо ответил Михаил и отключил сотовый.

Даже не позвонила…

Это как же она его ненавидела, раз не посчитала нужным сообщить о том, что его сын собрался появиться на свет?

Черт. Так больно, что сдохнуть хочется.

Непослушными пальцами набрал ее номер. Невыносимо хотелось услышать ее голос, смех, теплое переливистое «люблю». В ответ тишина. Гудок за гудком растворялись в гнетущем безмолвии.

Может еще рожает? Процесс ведь долгий. Неизвестность убивала, поэтому отправил сообщение «Привет. Как ты там?».

Ответ пришел минут через десять. Как всегда сдержанный и сухой: «Спасибо все хорошо. Рост сорок девять, вес три восемьсот»

Лаконичные цифры, словно не о сыне сообщила, а результаты матча.

«Тяжело было?»

«Да. Десять часов ада, но сейчас все хорошо. Я счастлива».

Кажется, сердце отказалось биться. Агония.

«Почему ты утром не сказала, что тебя увезли в больницу?»

Несколько минут задержки, а потом входящее:

«Все так внезапно закрутилось, не до звонков было».

Твою мать! Будто чужой для нее, для них обоих. Минуты не нашла, чтобы просто скинуть строчку…

В груди словно бомба взорвалась, пробив огромную сквозную дыру.

«Злата, только честно, ты вообще собиралась мне сегодня об этом говорить?»

В ответ тишина, которая была красноречивое любых слов.

Сына она назвала Артемом. Сама. Не спрашивая, нравится это отцу или нет. Ему нравилось — Артем Михайлович Краев — звучало красиво и внушительно. Но сам факт, что ему просто сообщили об этом, царапал. Как и то, что Злата не хотела, чтобы он появлялся на выписке.

Даже не просто царапал. Убивал.

Ее выписывали в пятницу. Краев знал это наверняка, друзья медики помогли обзавестись нужной информацией. Каждый день писал ей, звонил, чтобы узнать, как самочувствие, как Темка. И каждый раз надеялся услышать ее слова о выписке, просьбу приехать, встретить их, забрать. Пусть не к нему домой, но просто забрать, отвезти к ее матери.

Злата молчала. Упрямо, хладнокровно. Она провела для себя границы. Линию, с одной стороны от которой было все важное, все имеющей для нее значение, а с другой стороны он, их разрушенные отношения, их история.

Так хреново было наблюдать за тем, как она пыталась вычеркнуть его из своей жизни, несмотря на ниточку, которая связала их навсегда. А что дальше? Он должен будет довольствоваться ролью воскресного папы, который изредка приходит повидаться с ребенком? Так она представляла их будущее? Каждый сам по себе, с минимальными точками соприкосновения?

Вечером в четверг Михаил уже просто сидел и гипнотизировал взглядом телефон, лежавший перед ним на столе.

— Позвони мне, пожалуйста. Просто позвони. Напиши что-нибудь.

По коже липкими неприятными мазками, глубоко проникая в поры, в каждую клеточку, проникало осознание того, что не простит. Никогда. Она все решила, она переболела и идет дальше, смело глядя вперед. И в балласте нет нужды.

Как жаль, что балластом оказался он.

Перед глазами снова тот злосчастный вечер. Словно со стороны он видел себя. Как напился и прогнал ее прочь, засыпав нелепыми обвинениями. А потом пил еще и еще, не чувствуя вкуса и меры. Видел Тимофееву, которая крутилась возле него, как кошка, всячески намекая, что готова на все. Да какое там намекала, в открытую терлась, облизывая пухлые губы, глядя на которые он с какого-то хрена решил, что имеет право, и в итоге, напоровшись до свинского состояния, увел ее наверх. Бездумно трахал, пытаясь переключиться на извивающееся под ним тело, старался скинуть злость, раздражение на Злату, при этом не понимая, что каждым движением подписывает себе смертный приговор. сталкивает их в пропасть, из которой не выбраться. Не догадываясь, что будет подыхать, от осознания того, что любимая женщина не считает нужным сообщить ему дату выписки из роддома.

***

Проснувшись от взрывной трели будильника, Миша встрепенулся, пытаясь понять, где находится, и почему так сильно болит шея. В машине, на парковке. У роддома. Ночью понял, что не может больше находится один в квартире и приехал сюда. Все смотрел на серое здание, гадая, где палата Златы. Скользил неживым взглядом по темным этажам, чувствуя себя пустым, выжатым до предела. Хотелось орать под окнами, чтобы простила. Кричать о том, что любит, что подыхает без нее.

Вот только кому это нужно?

Мимо пролетела тачка Измайлова и лихо припарковалась на пятачке у входа.

Первой выскочила взволнованная Анечка и, отдуваясь, вытащила из салона огромный букет гербер. Спереди, со стороны пассажира появилась Марина Владимировна, мама Златы. Женщина нервно перебирала пальцами ручки сумочки и, что-то сказав племяннице, первая пошла ко входу, а Измайлов с Аней, потоптавшись возле машины, отправились следом.

Глядя на них, Краев в очередной раз почувствовал себя скотиной. Они начали встречаться в одно и тоже время, но итог отношений совсем разный. Семья у Жени, и сжигающее одиночество у него. У друга хватило мозгов сделать самый важный выбор в своей жизни. Выбрать ту, которую любит, и делать ее счастливой день за днем, а он все просрал из-за глупой, необоснованной ревности. И вот результат. Он здесь, как преступник, как шпион, хотя выписывают его Злату с его сыном, а чета Измайловым приглашена официально.

Миша смотрел им вслед, разрываясь между желанием сбежать и мучительной потребность остаться. От стыда хотелось провалиться сквозь землю.

— Какого хрена? — прорычал, не выдержав внутреннего диссонанса.

Мнется, как слабак! Нерешительная тряпка! Такую нерешительность бы тогда, с Любкой, когда надо было все проанализировать и отступить, включив голову. Ту, что выше пояса.

Он выскочил из машины, громко хлопнул дверью и решительным шагом направился следом за остальными. Это его сын, его Злата. Пусть она считает иначе, но он сумеет доказать обратное.

Войдя внутрь, он обнаружил всех у огромной комнатной пальмы. Его встретил целый спектр эмоций. Непонимание и удивление у Марины Владимировны, которая, по-видимому, была не в курсе, как все произошло на самом деле. Откровенно агрессивный взгляд от Анечки, под которым почувствовал себя последним козлом, ободряющая улыбка от Измайлова.

— Всем добрый день, — пожал руку Жене и сдержанно поздоровался с остальными.

— Здравствуй, — растерянно произнесла мама Златы, а Измайлова лишь фыркнула и отвернулась.

Все разговоры с его появлением затихли, уступив место скованной тишине.

Спустя двадцать минут, показавшихся вечностью, начали выписывать счастливый мам с малышами. Злата появилась пятой по счету. Взгляд веселый, счастливый, но… он знал эти глаза. Она плакала, ночью, уткнувшись в подушку. Из-за него. Как всегда, только из-за него.

Все бросились к ней, поздравляли наперебой, дарили цветы и миллион комплиментов, заставляя смущаться и краснеть. А он стоял чуть позади, любуясь и чувствуя, как сдавливают тиски от того, что просто смотрит не нее, не имея возможности подойти, обнять, прижать к себе и не отпускать. Она не позволит, ей это больше не надо.

Следом за ней вышла медсестра с белым свертком, перетянутым голубой ленточкой:

— Кто счастливый отец? — беззлобно убила простым вопросом.

Злата замерла, беспомощно замялась, а потом смущенно сделала шаг к медсестре:

— Он…

— Я отец, — произнес Миша так невозмутимо, словно внутри и не разлеталось все на миллион острых осколков.

Златка вздрогнула и испуганно замерла, только сейчас заметив его присутствие. В карих глазах, огромных, влажных как у олененка, клубился вихрь из эмоций. Там был и гнев, и раздражение, и страх, и еще что-то от чего сердце пропустило удар.

— Поздравляю, с сыном! Счастья вашей семье.

Нет никакой семьи. Они на разных берегах, а между ними бушующий океан.

Забыв как дышать, он бережно забрал сверток, с жадностью вглядываясь в крошечное, скукоженное личико. Его сын.

Вокруг что-то говорили, суетились, умилялись и восхищались, но он ничего не слышал. Не понимал ни слова, только смотрел, боясь лишний раз моргнуть. Вдруг только прикроешь глаза и все исчезнет.

— Идемте, — подала голос Злата, — он скоро проснется и потребует есть. Вот тогда и узнаете, насколько он миленький.

Их маленькая процессия направилась к выходу. Уже на ступенях, Аня поймала какого-то бедолагу, слоняющегося без дела, и всучила ему свой телефон.

— Фотографию на память, пожалуйста!

Она быстро расставила всех на крыльце. На Краева посмотрела сурово, как бы говоря: «ты здесь лишний», но у него на руках был виновник торжества, поэтому пришлось смириться. Сам Миша сделал вид, что не понимает ее пламенных посылов и только поудобнее перехватил кулек, перетянутый голубой ленточкой.

Смотрел и не мог насмотреться, а руки свело от напряжения: боялся уронить или слишком крепко к себе прижать. И эмоции такие, что через край захлестывали, выбивая все остальное на задний план.

Златка стояла рядом и старательно улыбалась на камеру, но он чувствовал, как ее потряхивало. Обнять бы, утешить, прижать к себе и никогда не отпускать. Но она не позволит к себе прикоснуться, да и посторонние взгляды не к месту. Все что он хочет ей сказать — скажет наедине. Это только их война, и другим рядом места нет.

***

— Все, поехали, а то гнома заморозим!

Они направились к машинам. И так получилось, что Измайлов оттеснил Аню с Мариной Владимировной к своей машине, а Злата с Мишей остались по другую сторону.

— Женя! — зашипела Анечка, слишком поздно сообразив, что он пытается сделать, — я тебя….

— Садись, — он распахнул ей дверь и взглядом указал в салон.

— Нет, подожди!

— Садись, — с нажимом, пресекая любые споры и возражения.

— Я должна…

— Не суйся, — надвинулся на ее, вынуждая опуститься на сиденье.

— Дома поговорим, — прошипела Измайлова.

— Непременно, — Женя захлопнул дверцу и обратился к Златиной маме, которая в недоумении переводила взгляд то на одного, то на другого, — садимся Марина Владимировна. Сейчас отправимся в путь.

Обернувшись, он подмигнул Мише, и одними губами беззвучно произнес:

— Удачи.

Злата растеряно наблюдала за тем, как ее сестра и мать садятся в машину, и уезжают, а она сама остается рядом с Мишей, на руках у которого мерно посапывал сын.

— И зачем все это? — в голосе нотки паники, и глаза снова на мокром месте.

— Просто отвезу вас…куда скажешь.

— За ними давай, — устало согласилась Русина

А чего он ждал? Что скажет поехали к тебе? К нам? Дурак.

— Садись.

Чуть поморщившись, Злата забралась на заднее сиденье и приняла к себе ребенка.

Краев как-то запоздало хватился, что нужна переноска или детское кресло, для безопасных перевоза младенца. Завтра он непременно купит все необходимое, но сейчас уже было поздно метаться.

— Веди аккуратно, — хмуро произнесла Злата и подняла уголок, открывая лицо малыша.

И тут же исчезла горькая складка между бровей и взгляд наполнился безграничной любовью, делая ее еще красивее.

Так бы и любовался.

— Миш? Ты заснул?

Завис. Захлебнулся в том водопаде нежности, который обрушился на него при взгляде на эту женщину.

— Прости, — он аккуратно прикрыл дверь и, бегом обогнув капот, заскочил на водительское сиденье.

Впервые в жизни он ехал так медленно. Заранее притормаживая на светофорах, моргая поворотника на любое перестроение и придерживаясь строго в рамках установленного скоростного режима.

Злата сидела позади него, и с улыбкой гладила Артема по крошечному розовому носику. Шмыгала носом и закусывала губы, чтобы не разреветься.

— Злат, все в порядке?

— Да, — вытерла рукавом слезы, — просто растрогалась. Гормоны беснуются.

На него она так и не взглянула, но реветь перестала, и до самого дома не обронила ни слова. Миша тоже не навязывался с разговорами, радуясь уже тому, что просто оказался рядом.

Во дворе припарковался, выбрав привычное место. То самое, на котором провел не один унылый вечер, вглядываясь в ее окна.

— Идем, — забрал ребенка и отступил, чтобы не мешать ей.

Она сморщилась и, стиснув зубы, выбралась наружу.

— Что случилось? Что-то болит? — тут же встревожился Краев.

— Все болит, — отмахнулась Злата, — из меня, знаешь ли, целый человек вылез, так что хочешь не хочешь, а болеть будет. Давай.

Она протянула руки за кульком, но Михаил отступил.

— Я донесу.

— Миш…

— Сама сказала, что человек вылез. Так что с тебя хватит. Я помогу.

Было видно, что Русина собралась спорить, но в последний момент передумала и тяжко вздохнула.

— Ладно идем.

Дверь им открыли сразу, стоило только набрать номер на домофоне. Будто кто-то стоял с той стороны и специально их поджидал.

— Он кряхтит, — ошалело произнес Миша, почувствовав, как кулек в его руках начал шевелиться.

— Проголодался, — Злата обеспокоенно посмотрела на часы, — сейчас заплачет.

Когда двери лифта распахнулись, она первая устремилась в квартиру.

— Ты держи его пока. Мне надо руки помыть и раздеться.

На ходу скинув куртку и сапоги, она поскакала в ванную, а Миша топтался в прихожей облепленный со всех сторон ее родными. С одной стороны Анечка, которая палила его убийственным взглядом, с другой — сюсюкающая Марина Владимировна.

— Иди ко мне малыш, — она бережно забрала драгоценную ношу и унесла в детскую.

— Проваливай, — прошипела Аня, — тебе здесь не рады.

— Пардон, — вовремя появившийся с кухни Измайлов подхватил ее за талию и буквально унес в другую комнату, не замечая сопротивления.

Мимо пронеслась Злата.

Он не смог удержаться и, разувшись, отправился следом за ней. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как большое теплое одеяло развернули и там обнаружился крошечный, сморщенный младенец. Поджимая кулачки, он куксился, кривил пухлые губешки и явно собирался зареветь.

— Какой маленький, — растроганно произнесла марина Владимировна и разревелась.

— Мам, прекрати, — строго произнесла Злата, развязывая голубую шапочку.

— Не могу, — женщина вытирала слезы, улыбалась и снова ревела, — это от счастья. Чай с внуком знакомлюсь.

У Краева самого ломило за ребрами, когда смотрел на сына.

— Мне нужно его покормить, — произнесла Злата и выразительно посмотрела Краеву в глаза.

— Я, пожалуй, пойду, — выдал через силу.

Сердце вопило и требовало остаться здесь, с ними, ноги приросли к полу, так что и шаг трудно сделать. Но он все-таки ушел. Никто не пытался его остановить, а Измайлова, которая с боем вырвалась из Жениного заточения, и вовсе прошипела так чтобы никто не услышал.

— Чтобы ноги твоей здесь больше не было.

И вот он снова сидел в машине, гипнотизировал взглядом заветные окна и ненавидел себя, пожалуй, еще сильнее чем прежде.

Ведь если бы не он, то все могло быть иначе.