Глава 17

Зубы у меня просто дробят. Тык-тык-тык-тык. Не останавливаясь, отбывают дерганый ритм. Нервы навыворот. А в воздух, кажется, запустили хлора, потому что ждет неимоверно.

Я едва жива. Будто шкуру содрали. Настроение в ноль.

Держу Темку на руках, а на деле сама за него держусь, цепляюсь как утопающий за спасательный круг. Он пыхтит, сосредоточенно насасывая сиську и серьезным детским взглядом таращится куда-то перед добой.

Маленький, теплый, любимый. Мое спасение.

У нас, как в анекдоте: девять месяцев носишь, десять часов рожаешь, а он на папашу похож. Краев, чистой воды. У меня каждый раз сердце обрывается, когда вижу его сонную беззубую улыбку. Неимоверно похож. Моя радость, мое наказание, вечное напоминание о том, кто разбил сердце.

Я как увидела Мишу на выписке, так и провалилась, выпала из реальности и дальше все словно в тумане. Он с сыном на руках— эта картина выжжена на подкорке. Прилипла намертво и, стоит только прикрыть глаза, как снова набрасывается, забирая мое дыхание.

— Златик, — мама тихо царапается в дверь и заходит, — ты как?

— Хорошо, — киваю, взглядом указываю на диван рядом с собой, — как отец?

— Спит уже.

Наша первая ночь дома. Аня с Женей ушли вскоре после Краева, мама мне помогала, а отец, вернувшись с работы, ходил на цыпочках и на всех шикал: «не будите мне внука».

Забавно. Я даже улыбалась. До тех пор, пока не осталась в комнате наедине с сыном и со своими мыслями. Тошно.

— Вы ночью к себе дверь прикрывайте, а то будем вам мешать, — предупреждаю маму, за что получаю ироничную улыбку.

— Конечно. А то ведь мы не рожали и детей не растили.

— Все равно. Не выспитесь, а завтра на работу.

— Не переживай по этому поводу, — присаживается рядом, аккуратно прикасается к ножке в крохотном бежевом носочке, — ты мне лучше скажи, что у вас с Мишей произошло.

— Расстались.

— Это я уже поняла. А почему? Он как побитый пес.

Ага. Кобель.

— Мам, — тяжело вздыхаю, — мне неприятно об этом говорить. Могу только сказать, что он обидел меня, сильно

— И….

— И сходиться с ним я больше не собираюсь. Нас теперь связывает только Артем.

— Только? — удивляется она, — Разве этого мало?

— Да ладно тебе. Сотни отцов существуют только «поскольку постольку». Номинально, чисто для галочки.

— Не похож он на таких

— Внешность обманчива.

Я вот тоже не могла предположит, что однажды улыбчивый Краев превратится в огнедышащего дракона и раздерет мое сердце в клочья.

— Прости, Злат, я не понимаю. Я вижу перед собой двух людей, которые несчастны.

— Почему это я не счастлива? — глажу пушок на макушке у сына, — у меня вот счастье.

— Огромное, — она целует маленькую ножку, — но мне хочется, чтобы ты не только как мать была счастлива, но и как женщина.

— И тебе показалось, что Краев — это тот, кто сможет меня осчастливить?

— Это только тебе решать. Но у вас в глазах недогоревшее пламя.

На самом деле это не отболевшая рана, но я не говорю об этом вслух. Жму плечами:

— В любом случае не сейчас. У меня нет и не будет, в ближайшие полгода ни сил, ни времени на отношения.

— Непросто будет, — соглашается она, — но ребенок того стоит.

— Я знаю.

— И надежное мужское плечо рядом не помешало бы.

— Где ж его надежного-то взять, мам?

Она обнимает меня за плечи и прижимается губами к виску.

— Справимся, Злат. Главное знай, что ты не одна, и мы поддержим любой твое решение.

— Спасибо, мам.

Она сидит со мной, пока я кормлю малыша, потом мы вместе с ней умываем подмываем его, обрабатываем складочки, пупок, перетянутый какой-то синей пипкой, запаковываем в памперс. Под конец он уже практически спит. Только кулачки сжимает и разжимает, так сладко при этом зевая, что у меня сердце от восторга заходится. Люблю. Больше жизни.

Выключаю свет и ложусь. Я на диване, он в кроватке, придвинутой вплотную. Слушаю его дыхание и то, как он сладко причмокивает. Улыбаюсь, потому что действительно счастлива, а по щекам слезы — потому что больно.

Утро начинается в пять. С надсадного кряхтения, которое очень быстро перерастает в обиженный писк. Знаю, что еще минута, и на смену писку придет сирена.

— Иду, малыш, — скатываюсь с дивана, — иду.

Я утаскиваю его к себе под бок, сую титьку в рот и дремлю, пока он копошиться рядом. В итоге мы снова засыпаем и просыпаемся только ближе к десяти.

Отец давно на работе, мама что-то хлопочет на кухне, а на телефоне у меня пяток сообщений. Два от Ани, еще пара от подружек и одно, самое первое от Миши:

«Злат, пришли мне список, чего надо привезти».

Первый порыв — написать, что ничего мне не надо, но я его давлю. Хочет помогать — пусть помогает. Я не из тех идейных мадам, которые воротят нос от помощи и живут по принципу «пусть хреново и в режиме взмыленной лошади, но зато сама, и врагам назло». Мама права, мужская помощь не помешает, и пусть мы с Мишей потеряли «нас», но как отец — почему бы и нет.

Я отправляю ему перечень необходимого. Там пока немного — памперсы, салфетки, мелочевка всякая.

«Когда я могу приехать?»

«Как тебе удобно. Только позвони заранее».

«Обязательно. Жди»

Жду, Миш, жду. Ты только и в роли отца косяков не наделай, и возможно тогда я смогу смириться с твоим присутствием в своей жизни.

Темка тянется, задрав ручки кверху. Такое смешной, что я не выдерживаю и хихикаю. Потом чмокаю его в крошечный нос.

— Подъем, красавчик. Нам ждут велики дела. И начнем мы, пожалуй, с разгрузки вашего памперса.

***

Краев пришел после обеда. Я как раз уложила Артема спать и отпустила маму к подруге, а сама занималась глажкой детской одежды и попытками распланировать свою жизнь ближайшее время.

Планов было много. Надо бы статей новый накачать, да почитать. Темка большую часть дня спит, так почему бы не использовать это время с пользой? Изучить новую литературу, написать пару глав в диссертацию. Почему бы и нет? Пока он на сиське висит, я вполне могу на телефоне набирать текст, а потом только отредактировать и все.

Глупая в общем я была. Из тех мамаш, которые наивно полагали, что с рождением ребенка их жизнь сильно не изменится. О том, что это полный бред, я узнала позже, а на тот момент была уверена в себе и своих силах и готовилась провести декрет с максимальной пользой.

— Привет.

Краев стоял на лестничной площадке с целым ворохом пакетов.

— Куда столько? — спрашиваю ошалело.

— Позволишь зайти? — нетерпеливо кивает, — а то ручка рвется.

Я растерянно отступаю в сторону, запуская его внутрь квартиры. Миша снимает ботинки, по очереди наступая себе на задники и идет на кухню.

Я провожаю его взглядом, чувствуя, как сразу становится мало места и воздуха. И, как всегда, в его присутствии кружится голова, только если раньше меня вращало от восторга и радости, то теперь исключительно от тоски.

Хотелось подскочить к нему сзади и ударить по крепкой спине. Один раз, второй, третий. Выместить свою боль, которая никак не могла рассосаться и оставить меня в покое.

Это вообще возможно переболеть? Или так и придется всю жизнь задыхаться?

Он как раз успевает поставить пакет на пол, и ручка действительно расползается в лохмотья.

— Так, я взял подгузники те, которые просила.

Я просила пачку. Он принес пять. Ладно, это полезное добро — улетит так быстро, что и не заметишь.

— Салфетки.

Тоже целую гору. А потом понеслось…

Я стояла на проходе и выпученными глазами пялилась на то, как Миша по-деловому выгружает покупки. Бутылки, соски, какие-то кремы, переноска, аспиратор, стерилизатор и еще кучу вещей, которые я не просила.

— Ты весь магазин скупил?

— Я проконсультировался с девушкой-продавцом, по поводу того, что нужно младенцу, и она мне порекомендовала вот это.

Молодец девушка, не растерялась. Смело можно выписывать грамоту «Лучший разводила ошалевшего отца».

— Ты зря столько всего взял. Половина точно не понадобится.

— Пусть будет.

— Если деньги потребуются, ты не стесняйся — говори.

— Миш, спасибо огромное за заботу, — цежу сквозь зубы, — но мне больше ничего мне не надо. Средства к существованию есть. И декретные, и с гранта капает, так что не нуждаюсь.

— Лишним не будет, — произносит неожиданно строго, — Не нужны сейчас, значит отложишь на какую-нибудь значимую покупку.

А можно накопить на новое сердце? А то старое уже совсем не справляется, сбоит через раз. То замирает, то трепыхается в груди пьяной птицей.

— И давай сразу обсудим, когда я могу прийти в следующий раз.

Похоже кто-то вжился в роль яжебатя.

— Нет смысла частить, Миш. Темка все равно пока слишком мал, чтобы тебя запомнить и ждать. Сытый, чистый в тепле и счастлив. А кто тут вокруг кроме мамки прыгает — все равно.

— Не важно, Злат. Ты обещала, что не будешь препятствовать нашему общению, и что, когда он родится, я могу вообще его с рук не спускать.

— Допустим, — ворчу.

То есть он будет и дальше вторгаться на мою территорию? Я не могу этого принять и выгнать не могу, потому что не ко мне он пришел, а к сыну. А я обещала, что сможет это делать когда захочет. Дура.

— Вот и не мешай, пожалуйста. Он — единственная радость, что у меня осталась.

— А как же Любаша?

Боже… Я что сказала это вслух?

Не хотела же! Клалась ведь самой себе, что никогда, ни при каких условиях больше не заговорю об этом. Не ради Краевского спокойствия, а ради себя!

Он сокращается будто я не вопрос швырнула, а пнула со всей мочи в живот.

— Злат, — беспомощно выдыхает, — не надо, пожалуйста.

— Почему? — Раз уж начала, то нет смысла останавливаться. — Я же не просто так спрашиваю, а пытаюсь оценить, на сколько процентов твоего внимания может рассчитывать Артем. Пять, десять? Потому что твоей личной жизни я не хочу мешать. И отрывать тебя от…кого-то важного и подавно.

— Кроме вас, никого важного в моей жизни нет. Тимофееву, — морщится как от боли, — я не видел с того самого собрания.

Мне почему-то хочется ему поверить. Не ради прощения, а чтобы погасить ревность. Она мне мешает, отравляет изнутри. Каждую минуту. Стоит только подумать, вспомнить и внутри снова вскипает лава.

— Я не против твоего общения с сыном, но только если ты не будешь тащить за собой свою личную жизнь. Мне не нужны разборки с твоими пассиями. Хоть с Любой, хоть с…

— С кем? — криво усмехается.

— Да откуда я знаю с кем? Мало ли сколько ты девок за это время ты сменил.

— У меня никого не было, и я никого не менял.

Я замолкаю. Прохожу мимо него к окну и смотрю наружу, пытаясь найти внутри себя островок спокойствия.

— А ты? — напряженный вопрос в спину.

— Что я? — оборачиваюсь к нему, — ты спрашиваешь, сидела ли я тихо в уголке и хранила верность своему…бывшему? Нет, не хранила.

Чувствую какое-то дикое, звериное удовлетворение. Особенно когда замечаю, как нервно дергается его щека.

— Замуж собиралась.

Вру.

— Любовь у нас была такая, что воскресила после того, как ты катком по мне проехался.

Опять вру.

— Но я не смогла навесить на него чужого ребенка, и мы взяли паузу. Чтобы все осмыслить, разобраться в себе.

Боже, да зачем все это? Для чего я несу всякую ересь?!

Мне что от этого легче станет? Рубцы на сердце рассосутся? Или произойдет перегрузка памяти?

Ответ, прост. Мне хочется, чтобы Краеву тоже было больно.

И, кажется, я достигаю своей цели, потому что выглядит он хреново.

Ну! Давай же, Злата, радуйся! Прыгай от восторга! Смейся демоническим хохотом и танцуй. Ты заслужила.

Мне так весело, что сейчас стошнит…

***

— Давай оставим тему наших отношений за дверью, — хриплю, аж горлу больно, — взрослые свободные люди, имеем право делать что захотим, но говорить об этом не приятно, ни мне, ни тебе.

Смотрит исподлобья. Я не могу разобрать этот взгляд, моя проницательность дает сбой. Впрочем, как и все остальное. И с головой беда, и с сердцем, и вообще со всем организмом в целом. Меня ведет, и я хватаюсь за столешницу, чтобы не упасть, шумно выдыхаю и опускаюсь на стул.

— Злат, тебе плохо? — Миша уже рядом. От его прикосновений тепло, но больно. Я веду плечами, в попытке стряхнуть с себя его руки, но он продолжает держать.

— Миш, все хорошо. Просто голова закружилась. В роддоме предупреждали, что в первое время такое может быть. Сейчас отдышусь…

Отдышаться мне не дает громкий плачь из комнаты.

— Проснулся, — вздыхаю и все-таки выскальзываю из рук Краева.

— Тебе помочь?

Почему бы и нет. Раз хочет быть отцом, то добро пожаловать в мир полных памперсов и срыгушек.

— Тщательно мой руки и приходи.

Пока Михаил в ванной, я иду к сыну. Он лежит в своей кроватке и кажется таким крохотным, что на глаза наворачиваются слезы.

— Ты мой, хороший, — беру его на руки, прижимаю к груди и успокаиваю, неспешно покачивая, — сейчас мы тебя помоем, переоденем, накормим.

Выкладываю его на пеленальный столик и начинаю распаковывать.

— Что мне делать? — спрашивает Краев, заскакивая в комнату.

Нервничает, глаза блестят, руки подрагивают. На меня он даже не смотрит, зато не отрываясь следит за Артемом.

— На, выкини, — сую ему в руки теплый, полный свежего добра памперс, — замотай только поплотнее.

Пока Миша изумленно таращится на ароматный подарок, я обтираю ребенкину попу салфетками.

— Что любуешься? Выбрасывай. Или если хочешь, можешь забрать себе. На память.

— Кхм, — кашляет и скрывается на кухне. Слышу, как шуршит мусорный пакет и хлопает дверца ящика. Возвращается. Получает еще ворох использованных салфеток. Снова идет выбрасывать. — Что дальше?

— Дальше его надо помыть.

— Как? — в голосе неприкрытый испуг, — его ж взять страшно. Поломаешь.

Мне тоже первые дни в роддоме было страшно, сейчас уже попривыкла, хотя иногда сердце все равно заходится, от мысли, что могу сделать что-то неправильно и навредить.

— Вот, смотри, — поднимаю кроху со столика, переворачиваю пятой точкой кверху, — одной держишь. Второй моешь.

Краев стойко выдерживает показ гигиенических процедур, вникает, будто собрался в следующий раз сам это делать. Даже пытается самостоятельно надеть новый памперс.

— Молодец, — хвалю, но когда уходит выбрасывать очередные салфетки, по-быстрому переклеиваю липучки, так чтобы подгузник не сползал.

— Почему он кряхтит и чмокает?

— Есть хочет.

— Ты его кормишь только… — опускает взгляд, нервно сглатывает и снова поднимает его.

Грудь у меня сейчас большая, с ярко-выступающими венами, на два размера больше прежнего. И очень эффектно смотрится в глубоком вырезе старой футболки.

Почему-то эта мысль смущает. Я чувствую, как щеки предательски розовеют.

— Да, пока своего хватает. Ты на кухне подожди. Я покормлю и позову.

Кормить при нем — выше моих сил. В том, как ребенок сосет грудь нет ничего предосудительного и пошлого, но сама мысль, что взгляд Краева будет скользить по моей коже вызывает внезапный трепет и смятение.

Это слишком личное. А мое личное больше не связано с Мишей.

— Хорошо, — он не спорит, — я пока погрею чайник?

— Давай.

Хоть чайник, хоть суп. Мне все равно, главное, чтобы отошел, потому что кислорода снова не хватает.

Дождавшись, пока мы с Артемом останемся наедине, я опускаюсь на диван, даю ему грудь и отваливаюсь на мягкую спинку.

Что творится внутри меня — невозможно передать словами. Дикий коктейль. Кипит, бурлит, расплескивается. Я оправдываю все это гормонами, которые скачут как бешеные, и тем, что еще просто не до конца отболело. Потом станет легче, надо просто подождать.

Темка сосет жадно, как будто пару часов назад не хомячил. Причмокивает, пыхтит и даже умудряется блаженно постанывать. Смотрю, как сын ест и тут же испытываю очередной прилив. Напор молока такой, что только успевай глотать. Он старается, работает, пока не отваливается от титьки с блаженным:

— Мммм.

— Миш, мы все, — торопливо опускаю футболку.

Краев заходит буквально через секунду, словно стоял под дверью и ждал приглашения.

— Поел?

— Да. Теперь его надо столбиком подержать, чтобы воздух вышел.

— Можно. Я.

Вздыхаю:

— Можно.

Я ревниво наблюдаю, как он забирает ребенка. Показываю, как поддерживать голову, чтобы не запрокидывалась, вешаю марлевую тряпочку ему на плечо, торопливо убирая руки, чтобы не прикасаться к запретному телу.

Михаил на редкость хороший ученик, схватывает налету, старается. Но что подкупает больше всего, так это то, что ему не насрать. Видела я молодых папаш, которые только и мечтают, что сбагрить ребенка на руки кому-то другому. Этот не такой. Быстро избавляется от страха и уже уверенно держит, инстинктивно покачивая из стороны в сторону.

— Все так? — ему важно мое одобрение.

— Сейчас узнаем.

Миша хмурится, пытаясь понять, что я имею в виду, но тут раздается громкое и смачное:

— Бе.

Часть срыгушек на тряпке, часть — на ошалелом Мише.

— С боевым крещением тебя, Краев, — улыбаюсь и забираю сына к себе, — Иди застирывай, пока не засохло.

Он скрывается в ванной, а я прохаживаюсь по комнате, укачивая на руках уже сонного Артемку, и почему-то думаю о том, что из нас вышли бы отличные родители. Если бы «мы» были.