Глава 23. Две Таты

– Вы уж простите, Степан Егорович, я при Светлане Дмитриевне, должно быть, лишнее сказал… язык мой – враг мой, – произнес Сапожников уже в дороге, улучив момент.

Ехали в открытом экипаже, одолженном у Шувалова, и коляской правил сам Кошкин, рассчитывая, что воспользуется ею и позже. Чувствовал он себя и правда куда лучше, чем вчера.

Покаяния доктора он пропустил мимо ушей: что с них теперь толку? Но тот явно не умел хоть минуту провести в тишине и продолжил, приняв его молчание за приглашение к беседе:

– Я ведь не знал, кто Светлана Дмитриевна вам… да и теперь не знаю. Я лишь искренне об Александре Васильевне озаботился: вспомнил, как вы говорили тогда на балу у Тарнавских, на балконе, и предположил, что ей следует знать, что вы при смерти.

Кошкин на сей раз все же смерил его холодным взглядом да спросил:

– Вы сами тот разговор на балконе слышали, или передал кто?

– Сам… – сознался доктор. – Мы с Оленькой у окна стояли, что на балкон выходило. Она и слова Настасьи Кирилловны слышала о Татьяне, о том, что сестра ее любимая – самозванка якобы. Очень зла была, что Настасья Кирилловна сплетничает… хотела пойти к ней да пристыдить, да я упросил не ссориться. А тут вы… Мы не нарочно вас подслушивали. Ей-богу, случайно вышло.

– Верю, что случайно. Я ведь и сам – совершенно случайно – однажды застал ваше с Ольгой Ивановной свидание… ночью, в дождь, на конюшне у Тарнавских, кажется. Вы уж меня за то простите.

Нет, сказано это было не из мести и даже не из желания поддеть. Кошкин лишь вполне разумно опасался, что Сергей Федорович в обычной своей легкомысленной манере сболтнет об их с Соболевой разговоре, о ее нелепых признаниях кому-то еще. И ладно они со Светланой – но за репутацию в обществе Александры Васильевны он и правда переживал. Надеялся, что хоть шантаж сей заставит доктора помалкивать.

Но Сапожников отреагировал странно. Не смутился, не разозлился – а побледнел, что лист бумаги. Вытаращив в ужасе глаза, спросил без голоса:

– Вы видели Ольгу с кем-то на конюшне?..

Кошкин чертыхнулся и почувствовал теперь уж себя распоследним сплетником. В предположениях своих он, кажется, ошибся.

Нет, сам Кошкин никого не видел: это Егорка пересказал, что стал невольным свидетелем полюбовной встречи неких мужчины да женщины на конюшне спустя пару дней после бала. Лиц он не видел, а единственным услышанным именем было «Тата». Так они называли кого-то третьего, утверждая, что «Тата ничего не расскажет, поскольку у нее самой рыльце в пуху». Егорка запомнил дословно. Оттого Кошкин и предположил, что дама эта равна по положению хозяйке дома, Татьяне Ивановне – Тате. И что, скорее всего, это ее сестра.

Выходит, ошибся…

Да так скверно ошибся!..

Нет, разбивать славную пару Ольги Ивановны да доктора Сапожникова он вовсе не хотел. Очевидно, что младшая Громова любит доктора и изменять бы не стала… Не она это была.

А кто же тогда?

Сапожникову, не став юлить, Кошкин ответил прямо:

– Теперь уж, по лицу вашему, вижу, что застал не Ольгу Ивановну. Почудилось в темноте. Дело происходило у Тарнавских, и женщина упомянула имя Тата – оттого и решил, что то были вы с ее младшей сестрой.

– Вот уж точно почудилось, это были не мы… – хмуро отозвался доктор. – Ольга Ивановна вовсе не из таких!

Насупился и отвернулся. Замолчал, наконец.

Оставшуюся дорогу так в молчании и проделали. Кошкин смел надеяться, что Сапожников в этот самый момент не вынашивает мысль вызвать его стреляться… а кто иной бы и вызвал! Легкий характер доктора на сей раз сыграл на руку.

Сам же Кошкин всерьез озаботился вопросом – кого же все-таки, раз не Ольгу, Егорка видел на конюшне? И чего именно, по мнению сей дамы, не станет рассказывать Тата?

Жаль, что о любовнике не-Таты совсем ничего не известно. Егорка лишь по голосу опознал его как человека, прежде отдающего распоряжение лакеям да приказчикам. Как отдавал бы хозяин дома, сам Анатоль Тарнавский…

Впрочем, распоряжения могли отдавать и родственники Татьяны – Громовы. Не секрет, что и дядюшка ее, Игнат Матвеевич, и кузены, бывали в доме довольно часто да помогали с делами.

В другой бы раз ему дела не было до чьих-то ночных свиданий. Но все эти тайны да недосказанности, которые паутиной сплелись вокруг самой Татьяны и ее близких, неведомым образом касались самого Кошкина. Теперь уж это очевидно. Его едва не убили из-за этих тайн – и Егорку едва не убили.

Да и Светлана…

Осознание – что ей может грозить опасность ничуть не меньшая, чем ему самому – пришло еще утром. Пришло разом, как гром. И вдребезги разбило и обиду его глупую на очередной ее побег, и гордыню, о которой батюшка говорил, и здравый смысл, наверное, тоже разбило. Хотела она или нет, чтобы он поехал за нею в тот монастырь снова? Была она еще замужем за Раскатовым, или уже за кем-то другим?.. Все внезапно отошло на второй план.

Страх потерять ее – навсегда потерять, по-настоящему… только он и остался.

Кошкин и вчера, как очнулся, понимал, что поедет в монастырь не сегодня так завтра – с нею поговорить. Перед Шуваловым хорохорился, но не поехать не мог, это было ясно. «Спасибо» хоть сказать за спасение. Да объясниться, что зря ревнует, коли и правда ревнует.

И посмотреть на нее – хоть в самый последний раз посмотреть…

А утром, испытав этот страх за нее, осознал, что не хочет «последнего раза». Что если будет хоть один шанс из тысячи, что она захочет с ним уехать – он этот шанс не упустит. Для того, собственно, и коляску взял, а не верхом отправился.

И теперь об одном лишь молился: чтобы предсказание Шувалова не сбылось, да не было б еще поздно.

* * *

…А на подъезде к дому Тарнавских, чего не ждали ни Сапожников, ни Кошкин, они застали настоящее столпотворение из конных экипажей. Не менее пяти колясок. Можно было б подумать, что бал у Татьяны очередной или званый вечер – но время еще и до десяти утра не добралось. Рановато для балов.

Да и полицейская стража у дверей навевала догадки совершенно определенные.

– Что-то случилось, Степан Егорович… – даже Сапожников мигом позабыл о сердитом своем расположении духа, живо спрыгнул наземь да поторопился в дом.

А за ним и Кошкин – стараясь идти медленней, но зато не прихрамывать. Тогда-то, на полдороги к дверям, ему на встречу и выскочил Воробьев, собственной персоной. Должно быть, из окна увидел. Да с такой прытью, не сумев скрыть улыбки, спешил к нему, что Кошкину подумалось, сейчас обнимет его с разбегу – чего за Кириллом Андреевичем прежде не водилось.

Быть может, и хотел он это сделать, но все-таки сдержался, лишь пожал руку, да и то неловко:

– Рад вас видеть в здравии, Степан Егорович! Весьма и весьма рад…

– И я вам рад! – не стал лукавить Кошкин. – Но вот уж не ожидал, что растолкуете мое письмо, как просьбу приехать. Надеялся на это… но не ожидал. Каким ветром?

Вопрос был не праздным – вдруг Сапожников упросил приехать? Зачем?

Воробьев же со значением оглянулся на полицейскую стражу, мрачно за ними наблюдавшую, и ответил:

– Позже расскажу… а рассказывать-то много придется. Пока о главном. На Тарнавскую вчера вечером было совершено покушение. Пытались отравить.

– Жива?

– Жива, но крайне слаба. Цианистый калий был в конфетах, которыми ее угостили. Говорит, надкусила всего одну, и тотчас ей стало дурно. Вырвало. Еще до нашего с Александрой Васильевной приезда. К тому же… вот уж я сам не проверял, но некоторые эксперты утверждают, что сахар нейтрализует цианистый калий. Есть надежда, Степан Егорович, что выживет.

– Цианистый калий?.. Вы уверены?

– Успел провести анализ, – убежденно ответил Воробьев. – Каждую из конфет начинили. Шприцом – остался прокол. Ни шанса ей не пожелали дать.

* * *

Итак, она звалась Татьяной…

Тарнавской повезло – не иначе. Ну а то, что и ее пытались отравить цианистым калием, как Шувалова, лишний раз подтверждало, что все они, и Кошкин тоже, угодили в одну и ту же паутину. Разве что у паука есть сообщник – сомнений в этом не осталось.

– С ней сейчас Александра Васильевна – она ее успокоит, – первым делом сообщил Воробьев о Татьяне. – Пусть поговорят. И нам с вами нужно поговорить, да долго и обстоятельно. О женщине, которую в самом деле крестили под именем Татьяны да с фамилией Громова. Вы с ней знакомы.

Дом, несмотря на присутствие полиции, докторов и любопытных соседей, выглядел пустым, погруженным в траур. Воробьев с Кошкиным быстро сумели отыскать свободную комнату – подальше от лишний ушей. Разговор и правда обещал быть долгим.

Поведал Кирилл Андреевич о поездке с Александрой Васильевной в монастырь, о беседе ее со Светланой. Беседой той Соболева была крайне раздосадована, хотя, по словам ее, ничего особенного не узнала. Разве что настоящее имя послушницы прочла на могильном кресте, да обстоятельства смерти услышала.

Зимой, якобы по нелепой случайности да при свидетелях девица провалилась под лед.

Рассказал Кирилл Андреевич и о главном – о поездке на дачи гимназисток, что по соседству с монастырем да любопытнейшей истории двух подруг. В истории, правда, имелось множество белых пятен, но имелся немалый шанс, что хотя бы теперь Тарнавская захочет поведать правду.

Рассказал и о допросе своем извозчика; о загадочной женщине у собора, и о том, что женщину эту видели позже у аптеки с пузырьком в руках… Сообщил о вылазке Соболевой в «слуховую» комнату да неопровержимых доказательствах того, что все произошедшее на сеансе было спектаклем под режиссурой Тарнавской. Что главным героем этого представления был он сам, Кошкин, а целью Татьяны являлось – во что бы то ни стало вынудить его поехать в монастырь. Увидеться со Светланой. Очевидно, Светлана должна была сказать ему что-то… Но что именно – и сам Воробьев до сих пор не понимал, и Кошкин тоже.

Что бы там ни было, с Сашей она отчего-то не поделилась.

Кошкин не понимал даже, откуда Татьяне известно крестильное имя Светланы – Фотиния. Тем более что знакомство с Громовой Светлана в разговоре с Сашей всячески отрицала.

Говорили Воробьев с Кошкиным часа полтора, не меньше. А после решились все же заглянуть в комнаты Татьяны Ивановны. Полиция им не препятствовала ни в чем: стражники без толку разгуливали по дому, дивясь богатой обстановке, да недоумевали, зачем их вызвали, коли никто не умер…

Мужчины – муж Тарнавской и дядюшка Игнат Матвеевич, терпеливо дожидались в соседствующей со спальной комнате. Хмурые, по виду и словом друг с другом не перекинулись. Кошкин молча смерил их обоих взглядом, размышляя, кто бы из них мог сделать тот выстрел из охотничьего ружья… А после без лишней деликатности тихо приоткрыл дверь в спальную.

* * *

Тарнавская, свернувшись калачиком, лежала в собственной кровати, куда ее перенес еще Воробьев, покуда та была в беспамятстве. У изголовья глотала слезы и причитала Ольга. Подле Татьяны гладила ее по плечам и успокаивала Александра Васильевна. Вошедших мужчин, кажется, лишь она одна и заметила.

Доктора были прежде, да только что уехали: жизни Тарнавской, судя по всему, ничего сейчас не угрожало.

Хотя она все еще была невероятно бледной и отрешенной. Никого, казалось, не замечала, даже Соболевой. Однако рассказывала ей что-то очень тихо и почти монотонно:

– Она знала, что я люблю эти конфеты – фабрики Эйнема, пралиновые. Еще с детства любила. Мы жили бедно, батюшка редко баловал такими конфетами. А Тата из любви ко мне привозила. Угощала… А теперь? Как же она ненавидит меня. О, боже!..

Губы ее задрожали, и, то ли от нахлынувших разом чувств, то ли от понимания, что сказала лишнее, Тарнавская закрыла лицо руками, прячась от всех; попыталась отвернуться. Плечи ее тряслись в беззвучных рыданиях.

– Татьяна Ивановна… Тата, – ласково, сама чуть не плача, заговорила с ней Соболева, – прошу, расскажите нам все. Степан Егорович здесь, он вам непременно поможет! Вы бы знали, как он мне помог – ничуть бы не сомневались…

Соболева окончательно смутилась, сказав это – но слова возымели эффект. Тарнавская живо прекратила плакать. Вскинула голову:

– Он жив? Степан Егорович, слава богу! – Она привстала с постели, нашла глазами Кошкина. И правда обрадовалась: – Я так молилась за вас… вы уже на ногах? Как я рада! Да, я расскажу. Все расскажу… пора. Господи, знали бы вы, сколько лет мне это не давало покоя!

– Тата, не нужно… – глухо попросил из-за спины Кошкина старший Громов.

Она не послушалась:

– Нет, дядюшка, не мешайте! Все равно скажу! – Молящим взглядом посмотрела на Кошкина и призналась: – Мое имя при рождении Наталья Яковлевна Ярицкая. По мужу я Тарнавская… если мой супруг, конечно, теперь не откажется от меня. Анатоль, милый…

Она перевела взгляд на мужа, тоже стоящего где-то позади. Протянула к нему руку. Оглянулся и Кошкин. Тарнавский же, в отличие от Громова, встревать в разговор не собирался. Глядел на супругу недоверчиво, недобро. Разочарованно покачал головой и, не ответив на ее жест вовсе никак, лишь отошел еще дальше да отвернулся.

– Я понимаю, Анатоль… я все понимаю, – без голоса произнесла ему в спину Тарнавская. – Что до настоящей Татьяны – она была мне как сестра. Прости, Оленька, тебя я тогда еще не знала, а ближе Таты у меня никого не было.

С застывшими на ресницах слезинками, Ольга во все глаза смотрела на не свою сестру и, казалось, еще не поняла, что происходит да о чем она говорит.

– Все прочие мои подруги из гимназии, преподаватели, классные дамы привыкли видеть во мне лишь легкомысленную пустую девицу – а Тата знала, какая я на самом деле. Она и сама поведала мне некоторые свои тайны… Ведь родители хотели выдать ее замуж за Михаила Осипова, семинариста, но Тата была влюблена в другого. В нашего преподавателя… женатого взрослого мужчину. Никто об этом не знал, Тата лишь мне сказала. Оттого мы и были неразлучны. Все изменилось разом, почти что в один миг. Когда погибла та несчастная девочка, послушница монастыря по соседству с гимназией.

– Фотиния? – поинтересовался Кошкин, гадая, что она ответит на этот раз.

Тарнавская мотнула головой.

– Я не знала ее толком, не знала даже имени. Но едва ли ее звали Фотинией. Простите, Степан Егорович, я солгала тогда, на сеансе – но, поверьте, имела на то причины… Это Тата с нею дружила, не я. Меня она к той девочке не подпускала. Ей хотелось иметь хоть одну-единственную подругу, которую не нужно ревновать к другим – которая, напротив, ей одной в рот заглядывала, во всем ее слушалась, каждому слову верила. У сироты, послушницы монастырской, развлечений, должно быть не много: я понимаю, отчего та девочка так любила Тату. А я их дружбу не одобряла… Не к добру это, когда послушница все законы монастырские нарушает да тайком за забор бегает. Добром и не кончилось…

– Что произошло? – прямо спросил Кошкин.

– Подробностей я не знаю… Тата вернулась в нашу комнату на даче поздно вечером. Задержалась очень надолго, мне даже лгать пришлось классной даме… Юбка мокрая, волосы растрепаны, ногти в грязи. На щеке царапины. Четыре длинных следа, будто от ногтей. Бледная, с каким-то пустым, чужим взглядом. И призналась, что толкнула ее с берега в реку… Что та ударилась головой о камень, и что было много крови. Сказала, все вышло случайно, но… Я пришла в ужас. Испугалась. Хотела тотчас рассказать классной даме: может, девочку еще можно было спасти! Но Тата запретила мне сделать и это. Она сказала мне, что если я проговорюсь хоть кому-то, хоть единой живой душе – то и меня однажды кто-то «случайно» толкнет в реку… И такие у нее в этот миг глаза были, что я ничуть не сомневалась уже, что она нарочно это сделала. Право, и выдумать не могу чем ей не угодила монастырская девочка, но… Тата могла быть жестокой. Порой такие вещи говорила и делала! Я так никому ничего и не сказала. Только молилась, что девочка, может, все-таки выжила… А через пару дней каникулы уже закончились, и мы уехали.

– Это было летом?.. – вздернув брови, уточнила Александра Васильевна.

И, со слов монахинь зная, что послушница Анна погибла зимой, при свидетелях, рассеянно обернулась сперва на Воробьева, потом оба они – на Кошкина.

Но Кошкин и сам не понимал, как реагировать. Могло ли монастырское начальство исказить обстоятельства смерти девочки? Могло… Одно дело несчастный случай, и совсем другое – убийство. Однако ж и время года Тарнавская отчего-то назвала другое. И весьма уверенно подтвердила, что не ошиблась:

– Да, разумеется, летом! – пожала она плечами. – Я ведь старше Татьяны немного… мое обучение в гимназии к тому времени уж подошло к концу, я и на дачах в то лето оказалась лишь благодаря матушке. А Татьяне следовало отучиться еще два года. Однако в гимназию она более не вернулась. Она исчезла из дому, из Зубцова. И тот мужчина, наш преподаватель, он тоже исчез. Все родные полагали, что с Татой приключилась беда, что она утонула, что ее похитили… Но я понимала, что она просто уехала с тем мужчиной. Может, испугалась, что ее накажут за убийство, а может, из любви к нему – этого мне не известно. Однако я все равно продолжала бояться, что она вернется однажды и накажет меня – за то, что я единственная знаю о ее преступлении. – И договорила уже шепотом, спрятав лицо в ладони: – Особенно боялась после того, как заняла ее место…

– Как вам пришло в голову выдать себя за Татьяну Громову? – спросил Кошкин.

– Дядюшка, расскажите им все, у меня нет сил…

Закрыв лицо руками, Тарнавская беззвучно плакала.

Разумеется, Громов знал многое, если не все. По крайней мере, отличить племянницу, с рождения жившую по соседству, от совершенно посторонней ему девушки он был обязан. Тем не менее правду зачем-то скрыл. И не только скрыл. Видимо, и сына своего старшего заставил лгать: Петр Громов тоже обязан был заметить подмену. И тоже молчал.

Пожалуй, Кошкин мог поверить лишь, что младший сын Громова заблуждался сам собою: слишком давно он уехал, и слишком много лет не видел кузину, чтобы быть уверенным в подмене.

Теперь же Игнату Громову пришлось говорить правду.

– То была не Таты идея, – глянул он хмуро на Кошкина. – Не ругайте ее, нет вины за девчонкой. Так брат мой, Иван, вместе с женою решили. Опозорила их та, другая, родная дочка. Так опозорила, что!.. Как пропала она пятнадцать лет назад, Иван и постарел разом, болячки старые открылись. О ней днем и ночью думал. Даже в Петербург ездил, сыщика там нанял для розысков. Сыщик-то, спустя время, и доложился, что в Париже нынче его дочка, распутную жизнь ведет. С женатым человеком связалась. Доказательства даже предоставил: записи какие-то из гостиничных книг, счета. Отцовской фамилией везде подписывалась, бесстыдница. А Иван всегда суров был да решителен… как узнал правду, сказал, что нет у него больше старшей дочери. А чтоб семью от сплетен уберечь, выписал из Твери Тату. Наталью, получается. Она жене его родственницей дальней приходится, седьмая вода на киселе, чужая кровь… А как родная нам всем стала.

– Не надо, дядюшка… – перебила его Тарнавская со слезами. – Я виновата, вины моей не преуменьшайте – грех это большой, чужим именем называться. Но, право, мне и податься некуда ведь было… Матушка моя родная умерла в тот год: сердце не выдержало очередной выходки отца. Батюшка разорился вконец… сам себе уж не помнил из-за вина. У нас и дом в Твери за долги отобрали. Некуда мне было больше пойти… Я согласилась. Иван Матвеевич и Софья Николаевна научили волосы в рыжий цвет красить да отвечать, как отвечала бы Тата. А впрочем, и без того я про Тату все знала ведь. А тут как на грех и Иван Матвеевич вскорости умер… И до того общее горе нас всех связало – и меня, и матушку названную, и тебя, Оля, и дядюшку… Вы и впрямь мне родными стали!

– Ах, Тата!.. – не выдержала Ольга и со слезами бросилась на шею Тарнавской. – Ты – моя сестра! Единственная! Другой мне не нужно!

В отличие от мужа лже-Татьяны, она ее мигом простила за все. Настоящей своей сестры, Ольга, должно быть, и не помнила: ей не больше пяти лет было, когда та исчезла. А располагать к себе людей Наталья Ярицкая всегда умела.

Но сдался и ее супруг, в конце концов:

– Я, разумеется, не оставлю тебя, Тата… – хмуро, отрывисто, неловко произнес он. – Ты моя жена. Мы венчаны, как бы там ни было. Ради наших мальчиков.

Тарнавский все еще злился, это было видно по всему. И на благоверную, и на Игната Матвеевича – судя по ледяному взгляду, брошенному на Громова. Такую ложь, длинною в целую супружескую жизнь, и правда нелегко простить. Если вовсе возможно. И все же Тарнавский, качая головой и осуждая ее, подошел к супруге, склонился к ее руке и поцеловал. Право, в этом гораздо больше было несколько показной галантности, чем искренней теплоты, но Тарнавская обрадовалась тем не менее.

– Анатоль, ты единственная любовь всей моей жизни! – призналась она пылко. – Я бы погибла без тебя! Ты и наши мальчики – самое дорогое, что у меня есть!

Увы, Кошкин на этот раз Тарнавского и его холодность очень неплохо понимал. Как умеет эта женщина лгать, он и сам видел. Спектакль тот, на сеансе, выглядел более чем достоверным: самый упертый неверующий Фома, и тот бы усомнился…

Теперь уж, даже говори она чистую правду от всего сердца, всякий разумный человек ее слова воспринял бы с осторожностью.

Насколько добросердечной и доверчивой полагал Кошкин Александру Васильевну, но и она теперь чуть отстранилась от подруги. Отошла, уступив место подле кровати ее сестре и мужу. Смотрела на них, мучительно о чем-то думая.

Не решившись нарушить этот миг семейного единения, Кошкин и сам отошел к Громову, заговорил с ним. Игнат Матвеевич, к слову, умиленным сейчас тоже не выглядел: напряженно наблюдал за Тарнавскими.

– Вы упомянули сыщика, – отвлек его Кошкин, – тот, который пятнадцать лет назад помог вашему брату в поисках дочери. Вы знакомы? Виделись когда-то после?

Громов растерялся – даже ответить не смог. Невнятно пожал плечами.

– Скажите правду, дядюшка – незачем больше таить, – попросила Тарнавская, услышав их.

По-прежнему хмуро глянув на нее, Громов растерялся и того больше. Так толком ничего и не ответил:

– Уж лучше ты сама, расскажи, Тата, – молвил он. – Ты с ним куда больше разговоров разговаривала, нежели я.

– Как скажете, дядя… Вы простите, Игнат Матвеевич, что до сих пор вас дядюшкой зову. Привыкла за столько лет. Право, я бы вас и батюшкой звала, коли б вы позволили… Вы дороги мне не меньше, чем Оленька и Анатоль. Годы, что я прожила здесь – лучшие за всю мою жизнь. Лишь одно их омрачало… я знала, что все это однажды кончится. Что вернется она, Тата, настоящая Татьяна Громова. И выполнит свою угрозу… И однажды так и случилось. А я боялась ее, так боялась! Потому и обрадовалась, что вы очутились в Зубцове, Степан Егорович! Это настоящим чудом для меня стало, учитывая вашу высокую должность в полиции. Я не смела рассказать вам прямо – из-за страха перед нею. Потому и затеяла тот сеанс… Надеялась, что вы сами поедете в монастырь под Старицу. Сами узнаете историю послушницы и поймете остальное. Не подумала лишь, что и вас подвожу тем под пулю… Не подумала, что она способна на такое…

– Вы полагаете, в меня стреляла ваша подруга? – и впрямь изумился Кошкин.

Тарнавская смущенно пожала плечами, поняв, наверное, как нелепо это звучит. Но все же настояла на своем:

– Вы не знаете, на что она способна. Стреляла, вероятно, не она… но это уж точно сделал кто-то очень близкий ей. Наверное, она беспокоилась, что вы доберетесь до монастыря и все же поговорите с Фотинией. Но… вы ведь все равно с нею поговорили?

Последнее Тарнавская спросила с надеждой – почти что с мольбою.

Кошкин уловил, как Александра Васильевна дернулась, вероятно, желая поправить – сказать, что это она говорила с Фотинией. Но, к счастью, смолчала.

На вопрос Тарнавской он не ответил, а спросил сам, разыграв удивление:

– Думаете, монахиня Фотиния могла что-то сказать о настоящей Татьяне Громовой? Или о гибели послушницы? Она что-то знает, по-вашему?

– Она вовсе не монахиня, насколько мне известно, – ответила на то Тарнавская и даже чуточку улыбнулась. – Фотиния приехала в Зубцов увидеться со старым знакомым… а остановилась в монастыре, потому как настоятельница его – давняя подруга ее покойной матушки, согласилась ее принять. Это то, что мне известно. Но, право, вам лучше спросить обо всем саму Фотинию.

Она снова улыбнулась. По-видимому, Тарнавская была знакома с Фотинией – Светланой Раскатовой… Иного объяснения Кошкин не видел. И слишком взволнован был теперь, услышав, что Светлана все же не принимала пострига.

Он и впрямь об этом беспокоился, выходит.

От Светланы, вероятно, эта женщина знала и о нем, и о должности его. Светлана никогда не была излишне болтлива, так что оставалось лишь гадать, что за отношения их связывают.

Одно очевидно – ему и впрямь нужно увидеться со Светланой, и как можно скорее.

Лишь бы поздно не стало…

Кошкин отметил для себя, что на его вопрос о сыщике, что расследовал исчезновение дочери Громова, и Тарнавская, и ее дядюшка так и не ответили. Решил, что непременно спросит еще раз чуть позже. А пока поинтересовался о главном:

– Вам известно, как теперь зовут Татьяну Громову?

– Да… – на этот раз Тарнавская не собиралась юлить, – вероятно, что в отместку, она стала называться моим именем. В девичестве – Натальей Ярицкой, дочерью Якова Ярицкого. Родителей моих давно нет в живых, и опровергнуть ее ложь было совершенно некому. Да и поселилась она, кажется, в Москве, в большом городе, а не в Твери, где ее могли бы узнать. После же замужества она стала Натальей Виноградовой. Супругой Филиппа Николаевича Виноградова…

– Директора той гимназии в Москве, где будет учиться ваш сын?.. – сообразил Кошкин.

Директора гимназии он помнил и весьма неплохо. На сеансе он тоже присутствовал и еще задал «духу» тот вопрос о радиоволнах. Человеком он Кошкину показался разумным, рассудительным и приятным. Был франтовато одет и носил аккуратную черную бороду.

Как и тот господин, который, как выяснил Воробьев, нанимал извозчика для поездки в Златолесье…

А вот жена его… Лица Натальи Виноградовой Кошкин и теперь не мог вспомнить. Всплывали в памяти лишь темные, по-учительски гладко зачесанные волосы с проседью и нелепые, вечно спадающие с носа очки.

Очки, к слову, она могла и нарочно надеть, желая остаться неузнанной…

И все же с трудом верилось, что взрослые на момент исчезновения Татьяны Громовой родственники могли ее тогда, на сеансе, не узнать.

Кошкин выразительно посмотрел на Игната Матвеевича – и тот даже вид делать не собирался, что удивлен. Родную племянницу в Наталье Виноградовой он уж точно узнал… Однако предпочел потворствовать лжи посторонней ему женщины.

Резоны Игната Громова Кошкин отчасти мог понять: в торговых делах репутация купца должна быть безупречной. И семейная жизнь тихой до скукоты, а уж точно не скандальной, чтоб на всю округу ославиться благодаря выходкам жены, дочери или племянницы. Прошлое же настоящей Татьяны Громовой именно таким и было – скандальным. Бросить семью и сбежать с женатым мужчиной… выйди та история на свет божий, Громовым еще долго пришлось бы восстанавливать репутацию.

Большой и громкий скандал для Громова – смерти подобен. Увы, это даже не фигура речи. Кошкину по долгу службы нет-нет да и приходилось слышать о вытащенных из петли или застрелившихся представителях купеческого сословия, замешанных в неких неприглядных делах. Право, это последнее, что они могли сделать, чтобы хоть немного очистить от грязи семью и семейный бизнес.

Фальшивая же Татьяна, пусть и с мистически-загадочным ореолом вокруг нее – годилась на роль купчихи куда больше, чем Татьяна настоящая. Не говоря уж о том, что умелыми гаданиями своими, сеансами да женским обаянием, лже-Татьяна, наверное, помогла Громову завести немало новых знакомств да провернуть уйму удачных сделок.

А признай он в Наталье Виноградовой настоящую племянницу – что бы было? Невиданный скандал и потеря множества связей. Как минимум.

А то и уголовное дело, если история с послушницей – правда…

– Я и узнала о новом ее имени случайно, – продолжала тем временем Тарнавская. – Узнала, когда ты, Анатоль, показал мне бумаги из той гимназии. И с тех пор места себе не находила. Понимала, что эта женщина подбирается к нам все ближе и ближе. Нет-нет, ее нынешний супруг, Филипп Николаевич, это вовсе не тот женатый преподаватель из гимназии! Не тот, с кем она сбежала в юности! Не хочу порочить господина Виноградова: вероятно, он и сам не осведомлен о прошлом своей жены. Не знаю даже, как ей удалось женить его на себе…

– И вы пригласили ее на именины Ольги Ивановны, даже зная, кто она? – скептически уточнил Кошкин.

– Это я их пригласил, – признался Анатоль Тарнавский. – Но… пригласил ведь по твоей просьбе, Тата. И правда – зачем, раз ты знала, кто его жена?

Пойманная врасплох, Тарнавская обвела всех мужчин беспокойным взглядом, и губы ее задрожали:

– Я знаю, не нужно было… но я надеялась на что-то – что она изменилась… что сумею ей объяснить все. Полагала, она счастлива, возможно, и все забудет! Поймите, Степан Егорович, это столько лет мучило меня! Я надеялась вымолить ее прощение… Уж потом поняла, как я глупа. Тата угрожала мне снова. Здесь, в этом доме. Говорила, что мне не жить. Требовала денег. Сперва с глазу на глаз, потом во время сеанса… та ее история якобы про украденный серебряные ложки… И ответ азбукою Морзе – «подруга». Я ведь не знаю азбуки Морзе, Степан Егорович. Это был ее ответ. Ее намек мне. Она полагает, я украла то, что принадлежит ей. И так и есть, я знаю! Я виновата! Я бы все ей отдала, что у меня есть! Но дело теперь уж не только в деньгах…

– Тата, я тебя в обиду не дам! Никому! – решительно заявила ее сестра.

Супруг Тарнавской пылких обещаний не давал, но от Кошкина не укрылось, как он чуть пожал плечо жены – а та измученно ему улыбнулась в ответ и прижалась к его руке щекой.

– Вы уверены, что эти конфеты от нее, от Татьяны Громовой? – спросил Кошкин.

– Да… поверьте, рада бы ошибиться. Тата сама попросила о встрече накануне. Пообещала, что заедет сюда, к нам, вчера днем и останется на ужин. Оттого я и просила вас, Саша, непременно быть к вечеру… мы поговорили с Татой. Очень хорошо поговорили! Мне казалось, она простила меня… что я сумела ее убедить оставить прошлое. А Тата в подарок дала мне коробку с конфетами. Моими любимыми. А потом поцеловала меня и уехала…

– Они с мужем еще в городе?

– Не думаю… Тата упомянула, что не останется на ужин, потому как вечером у нее поезд в Москву. К утру, вероятно, как раз добралась. Я могу дать вам их адрес в Москве, если это поможет, Степан Егорович.

– Откуда у вас адрес? – насторожился Кошкин. А впрочем, ответ он, кажется, знал. – Тот сыщик, что помогал Ивану Громову пятнадцать лет назад – он раздобыл? Вы ведь связались с ним снова не так давно. Верно?

Тарнавская нехотя согласилась. Бросила взгляд на дядюшку:

– Игнат Матвеевич сам решил ему написать, когда я рассказала, что Татьяна снова объявилась… Это господин Агафонов – вы с ним тоже знакомы, Степан Егорович. Это настоящее его имя, хотя он не купец, конечно. Он сыщик. Не из полиции, как вы, должности он не имеет. Однако помогает за определенную плату разрешить некие деликатные вопросы… помог и мне. Он очень сильно помог. Но вам лучше самому поговорить с господином Агафоновым, Степан Егорович. Ведь поверите вы ему, очевидно, куда больше, чем мне…

* * *

Последнее было правдой: верилось в ее слова с трудом… Должно быть, не оправился еще Кошкин от болезни, и оттого голова соображала туго. Но он в самом деле не мог распознать, лжет ли Тарнавская во всем или лжет в деталях? Или и впрямь она невольная жертва обстоятельств всего лишь? Вынуждена теперь отдуваться в одиночку – за решения тех, кого давно уж нет в живых.

Здравый смысл, однако, подсказывал: на жертву эта женщина не похожа…

Тем не менее конфетами с цианистым калием пытались отравить именно ее, а не ту, другую.

…Ничего толкового, кроме адреса гостиницы, где остановился Агафонов в Зубцове, да адреса четы Виноградовых в Москве, Кошкин больше от нее не добился. Тарнавская сказалась уставшей и попросила оставить ее наедине с сестрой. Им и впрямь о многом стоило теперь поговорить. Перечить ей не решились, хотя статус Тарнавской в этом доме был зыбок, как никогда. Но все покинули ее комнаты, даже Александра Васильевна.