Глава 24. На перекрестке

От Кошкина не укрылось, что Соболева вела себя с ним теперь по-другому: ни одного вопроса не задала о самочувствии, что было на нее не похоже; не поздоровалась толком, да и глаза на него лишний раз не поднимала. Держалась все больше подле Кирилла Андреевича, тихой да незаметной тенью.

Кирилл же Андреевич, в отличие от нее, тихим быть не собирался: говорил громко, запальчиво, не замечая ни прислугу, шныряющую рядом, ни хозяев.

– Нужно немедля ехать в Москву! – сообщил он, едва закрылись за ним двери в комнаты хозяйки. – Связаться с тамошней полицией да разыскать Виноградовых! Допросить, по крайней мере, если уж не арестовывать сразу! Промедление смерти подобно… а быть может, они и не в Москву отправились, а в бега?!

– Кирилл Андреевич, вам лучше не распространяться о ваших планах так громко… – попросила Соболева, – и… вы полагаете, супруг Виноградовой, директор гимназии, заодно с ней?

– Разумеется! – тот послушно сбавил тон. – Муж и жена – одна сатана, это все знают! Помните то письмо к Степану Егоровичу, второе по счету, от «друга-анонима»? Мне ведь не зря показалось, будто оно написано на университетской бумаге: директор гимназии наверняка вхож в сие заведение. Бумагу ей дал именно что супруг – это очевидно!

Воробьев шел размашисто и скоро, разумеется, не понимая, что Кошкину с его поломанными ребрами каждый шаг давался с трудом, и он едва поспевал следом.

– Она могла взять лист и без его ведома, – возразила Соболева.

Она невзначай остановилась у окна в пустующей проходной комнате, вынуждая и Кирилла Андреевича притормозить. Пожала плечами, размышляя:

– Все же директор гимназии – слишком высокая должность, чтобы опускаться до таких… низостей. И добровольно связываться с женщиной, каковую описала Татьяна… то есть, Наталья, – она смешалась. – Никак не привыкну, что она за другую себя выдавала, простите…

– Вы ей верите? – прямо спросил Кошкин, вынуждая Соболеву все-таки заговорить с ним.

Но она смешалась еще больше.

– Право, не знаю… мне хочется верить. Татьяна… то есть Наталья мне практически подругой стала за эти недели! А ту, другую, настоящую Татьяну, я даже не помню. Я всего раз ее видела, на спиритическом сеансе. И она не показалась мне тогда испуганной, не показалась несчастной. А тот вопрос о ложках… она так хладнокровно его задавала, так хорошо притворялась… она готовилась, вероятно. И зачем же она приехала в Зубцов, в этот дом, если даже имени своего настоящего открывать не собиралась? Никому – даже родной сестре.

Кошкин выслушал внимательно, вдумчиво кивнул. Александра Васильевна лучше их всех успела узнать Тарнавскую, и мнению ее следовало довериться.

А что касается директора гимназии, Виноградова, он напомнил следующее:

– Ведь вы говорили, Кирилл Андреевич, извозчик описал мужчину, что возил письмо в Златолесье, как человека среднего роста, одетого по-столичному и с черной аккуратной бородой. Верно? Боюсь, это и есть описание Виноградова. Он не только дал супруге бумагу для письма, но и лично отвез ее. Договаривался с извозчиком, чтобы все осталось в тайне. Он знает немало об этой истории. Хотя, возможно, и не все. А впрочем, никакой крамолы в той записке не было: мне лишь сообщили, что я не должен доверять Татьяне Громовой. Той, кого я считал тогда Татьяной Громовой, очевидно.

– Разумеется, Виноградовы опасались, что Тарнавская выложит вам правду! – запальчиво отмахнулся Воробьев. – Потому и не хотели, чтоб вы ей верили! И ведь если этот Виноградов человек науки, то и с ядами он умеет обращаться! Попытка отравления графа может быть именно на его совести… На все был готов, лишь бы заставить вас скорее уехать, да оборвать знакомство с Тарнавскими!

– А выстрел в лесу? – холодно напомнил Кошкин. – Я далеко от Златолесья забрался – нужно было ехать верхом, ехать тихо и скрытно. И, разумеется, нужно уметь стрелять из охотничьего ружья. Откуда таковые навыки у франтоватого господина, профессора, одетого по-столичному?

Воробьев пожал плечами – но в выводах своих не усомнился:

– Мы пока что ничего не знаем об этом Виноградове и его навыках. В конце концов, в дядюшке Тарнавской, тоже сложно заподозрить хорошего наездника да стрелка – с его-то возрастом и комплекцией. Тем не менее, Александра Васильевна утверждает, что он прекрасный охотник и держится в седле лучше нас с вами вместе взятых!

– Это не я утверждаю, я сама не видела… – густо покраснела Соболева. – Так Алексей Игнатьевич рассказывал… что господин Громов обоих сыновей выучил охотиться, и до сих пор весьма неплох в этом.

– Снова Алексей Игнатьевич! – вспыхнул Воробьев. – У вас только и разговоров, что об Алексее Игнатьевиче!

Кошкин кашлянул и решился прервать милейшую их беседу:

– А что с первым письмом – с угрозой? О нем удалось что-то узнать?

Соболева отрицательно качнула головой – но Кирилл Андреевич и здесь перебил в запале:

– Я почти уверен, что и его авторство принадлежит Виноградову! Он учитель сына Тарнавских – будущий учитель. А значит, и влияние на ребенка имеет огромное!

– Он учитель старшего сына, не младшего, – несмело поправила Соболева.

– Где один ребенок, там и второй! – безапелляционно заявил Воробьев. – А значит, нужно поспешить в Ржев и позаботиться о билетах!

Здравый смысл в рассуждениях Кирилла Андреевича и правда имелся. Виновны ли Виноградовы, и в чем именно – но допросить их следовало чем скорее, тем лучше. Это уже не просто подмена личности: была попытка убийства, и не первая.

Однако Кошкин возразил:

– Я бы не спешил покидать Зубцов. Прежде побеседовать бы с этим Агафоновым, сыщиком и специалистом по деликатным поручениям. Если кто и сможет подтвердить слова Тарнавской – то лишь он.

– Это разумно! – согласился Воробьев. Окинул Кошкина оценивающим взглядом и рассудил: – Но вы к нему поехать не сможете – вы едва на ногах стоите. Не обессудьте, но лучше Агафоновым заняться мне.

Нехотя, но Кошкин ответил кивком. Лишь напоследок, так, чтобы Соболева не слышала, тронул его за плечо и спросил:

– Револьвер при вас?

Вопросу Кирилл Андреевич удивился – но ответил утвердительно. А после поспешил к дверям, оставив их с Соболевой наедине.

* * *

Александра Васильевна выглядела смущенной и неловкой, как всегда, впрочем. А смотрела все больше за окно и будто бы торопилась туда, наружу, но не уходила отчего-то. Совершенно точно она собиралась поговорить и теребила в руках запечатанный конверт. Неужто для него?

Она будто с собой боролась: отдать или нет, уйти или остаться?

На конверт Кошкин поглядывал с опаской. Что там? Очередное признание?.. Но когда уж решил сам откланяться, Соболева взволнованно попросила задержаться.

– Вы не думайте, я так рада, что вы живы… – пробормотала она, не смея поднять взгляд, – но, наверное, показалась вам излишне холодной сегодня… это лишь оттого, что не хочу вас смутить. Снова.

– Меня трудно смутить, – невольно улыбнулся Кошкин. И все-таки дождался, когда она посмотрит на него, хоть и мимолетно. – Вы хотели поговорить?

Соболева встревоженно кивнула.

– Да. Я очень жалею обо всем, что сказала тогда, на балконе… не нужно было. Как бы мне хотелось, если б вы и правда не слышали меня в тот раз… или хотя бы сделали вид, что не слышали… Я об этом вас и хотела попросить, Степан Егорович.

Кошкин перевел дыхание: нет, кажется, в письме все же не признания ее. И слава богу! Как мог искреннее и серьезней он заверил:

– Не понимаю, чего я не должен был слышать? Разве мы беседовали когда-то на балконе? А впрочем, доктор предупредил меня, что после травмы я могу и впрямь чего-то не помнить.

– Это правда?! Боже мой, какой ужас…

Соболева приложила руку к губам и разом побледнела. Должно быть, с серьезностью он перестарался. Поспешил ее успокоить, конечно:

– Нет, это не правда.

– Что именно – не правда?.. – вконец растерялась Александра Васильевна. Тряхнула головой и нахмурилась: – Вы меня совсем запутали. Как же с вами трудно все-таки. Я иногда вас совершенно не понимаю!

Снова она посмотрела на свое письмо, но теперь уж совсем без трепета. По-прежнему хмуро протянула его Кошкину:

– Известная вам особа… я познакомилась с нею в монастыре… просила передать это письмо Его сиятельству графу Шувалову или его гостям. Полагаю, она имела в виду вас.

В монастыре…

Это было письмо от Светланы – только теперь и сообразил Кошкин. Она все-таки написала ему! Все-таки написала…

Теперь уж он растерялся сам и боролся с одним желанием – распечатать конверт здесь же, сейчас! И Соболева, как человек чуткий, немедленно это желание уловила. Обиженно поджала губы.

– Я, наверное, оставлю вас… прощайте, Степан Егорович.

Она в последний раз взглянула за окно, где Воробьев договаривался с извозчиком, и поторопилась – явно к нему.

– Постойте, вы ведь не собираетесь ехать с Кириллом Андреевичем? – попытался образумить ее Кошкин. – Это может быть небезопасно и… не вполне прилично.

Соболева уже в дверях обернулась, ответила ему изумленным взглядом и – впервые за день улыбнулась. Да так, что Кошкин подумал, что и сам порою ее совершенно не понимает. Прислушиваться к его советам она уж точно не собиралась.

А впрочем, советчиков у этой женщины и так имелось достаточно за всю ее жизнь – и большинство тех советов были абсолютно никчемными. Кошкин не стал за нею бежать, тем более что все равно бы не угнался.

И что уж скрывать: прочесть письмо ему в самом деле не терпелось. Он немедленно, здесь же, у окна, распечатал конверт.

Это действительно было письмо от Светланы. Он узнал бы ее руку из тысячи, потому как за тот год, что они были вместе, писала она ему не раз. Щедро сдабривала записки милыми рисунками, шутками, стишками и двусмысленными намеками разной степени приличия – в этом она была мастерица. Письма те он хранил довольно долго после ее ухода, пока однажды, спьяну, не сжег все разом, вместе с коробкой. О чем позже горько жалел.

Но это письмо похожим на прежние не было. Исключительно деловое, сухое, четкое и подробное. Будто бы предназначалось поверенному в делах. Хотя обращалась Светлана именно что к нему. Возможно, полагала, что письмо прочтет Шувалов… или что вовсе Александра Васильевна не отдаст его, а вскроет сама.

И почему-то Кошкина особенно задело то, что Светлана не желает помешать его мнимому счастью с Соболевой. Или что там она себе вообразила между ними…

Единственное, что хоть отчасти выбивалось из сухого ее повествования, это упомянутая вскользь фраза, что пробудет она в монастыре еще с неделю – а после вернется в Москву. Монастырь, однако, был слишком неблизко от Зубцова, чтобы Светлана не понимала со всей ясностью, что он туда добраться не сможет в теперешнем его состоянии…

Выходит, не желала она его видеть. Всем письмом своим давала понять, что встречаться им более не за чем.

Что же касается смысла письма, то он за попытками узнать меж строгих строчек прежнюю свою Светлану, долго ускользал от Кошкина. Не мог он понять, зачем она описывает волнение после известия о нездоровье Шувалова, свое решение поехать проститься с ним, да одинокую долгую поездку в переполненном поезде из Москвы до монастыря на Волге. Зачем повествует, как познакомилась да вынужденно подружилась с соседскою своей по вагону – женщиной ее лет, тоже путешествующей в одиночестве. Что сперва просто они разговорились с той женщиной, а после пересадки в Вязьме, как поняли, что ехать им бок о бок до самого Ржева, стали как будто и вовсе прекрасными подругами.

Светлана посетовала, что дальняя дорога и вынужденное их соседство сделали ее излишне откровенной, о чем теперь она жалеет. Тем не менее, они разговорились и сблизились. Светлана успела чуть ли не всю жизнь свою ей пересказать и, упомянула, кажется, даже и его, Кошкина. Не по фамилии – но имя, увы, упомянула точно. Несколько раз. И, возможно, должность.

Соседка эта, впрочем, ответила ей взаимной откровенностью. Столь же излишней, но обычной в общем-то при долгих совместных путешествиях. Рассказала, что муж у нее преподаватель в Москве, и что уехал вперед нее – потому как она сперва отказалась к нему присоединиться, но потом не утерпела и отправилась следом, на другой день. А сомневалась, ехать или нет, она оттого, что родом именно что из Зубцова, где росла купеческой дочерью.

Выяснилось из того же разговора, что женщина эта прекрасно знала и монастырь на Волге, где Светлана намеревалась остановиться. Знала потому, как в юности отдыхала на дачах близ того самого монастыря, да просила поклониться от ее имени могиле послушницы Аннушки, которую знала живой когда-то…

А под конец, скрепя сердце, призналась даже, что сбежала из отчего дома в пятнадцатилетнем возрасте, когда совершила некий ужасный поступок, немыслимый, по ее словам, грех. Самый великий из всех возможных. И что едет теперь в Зубцов на встречу со своим прошлым, чтобы расставить все по местам раз и навсегда.

Женщина эта представилась Светлане Натальей Яковлевной, а после Татой. А впрочем, в имени она не уверена – тем более что сама Светлана, желая оставить хоть толику анонимности, назвалась ей Фотинией Дмитриевной Шелиховой.

Тата по внешности была строгой, серьезной, одетой в черные цвета и с плотной вуалью на лице. Волосы у нее были темными, довольно редкими, иссушенными и плохими. С проседью – как показалось Светлане сперва. Но после, в долгой дороге, она разглядела, что светлеющие средь темных волос прядки – вовсе не седые, а рыжеватые. Мужчинам то знать не нужно, но так бывает, ежели по природе своей рыжеволосая женщина красит волосы в темный цвет свинцовой пудрой, например. Пудра эта, кроме того, что отвратительно сказывается на состоянии волос и общем здоровье, вымывается довольно быстро, чем и создает впечатление небольшой проседи.

Тем не менее Тата не вызвала у Светланы иных чувств, кроме симпатии – ни о какой криминальной подоплеке ее рассказа она и не думала. Полагала, что уж не ей судить других за грехи. Тем более что истинных мотивов побега Таты из дома пятнадцать лет назад она так и не узнала. Лишь только разговор с Александрой Соболевой – уже в монастыре, гораздо позже – и заставил Светлану взглянуть на свою случайную знакомую иначе… По всему выходило, что тем страшным грехом было убийство девочки, послушницы Анны. Скорее всего убийство ненамеренное, ведь Тата и сама тогда была ребенком. В письме своем Светлана отдельно подчеркнула, что Тата совершенно не показалась ей ни жестокой, ни легкомысленной, ни тем более убийцей – а впрочем, оговорилась, что судить об этом лучше самому Кошкину. И просила его понять, отчего она не сказала и никак не могла сказать всего этого Соболевой…

На этом письмо и обрывалось. Ни постскриптума, ни прощания толком, ни хотя бы намека, что он сможет найти ее где-то, кроме монастыря на Волге… Ох, как Кошкин искал этот намек! Лишь в поисках намека и прочел письмо второй раз и третий. Ничего.

Значит, она хочет, чтобы он отправился за нею в тот монастырь – за тридевять земель по бездорожью? В женский монастырь, куда его, скорее всего, и не пустят – разве что он снова начнет умирать прямо у стен его? Этого она хочет?

Ведь Светлана понимает, что он все равно отправится туда, во что бы то ни стало… Не может не понимать!

Или она сомневается?

Ведь сомневалась же Светлана, что тогда, в Екатеринбурге, в ссылке, он ждал ее каждый день вплоть до отъезда?! Сомневалась – оттого что не верила, будто это возможно. Оттого, что ей страшно было даже представить, что будет, если она приедет, бросив все на свете – и выяснится, что она ему там не нужна. Как не нужна оказалась своему первому мужу.

У Кошкина в голове не укладывалось, как такая как она может в себе сомневаться… и тем не менее это было так. А значит, хоть полуживым, но он доберется до этого монастыря. И без нее в Петербург не уедет.

* * *

Ехать в монастырь не пришлось. Светлана ждала его за северным выездом из города, в леске, на перекрестке проселочных дорог – том самом, который миновать было никак нельзя. И ждала, судя по всему, уже давно.

Он завидел ее издали, правя легким экипажем, а она его разглядела и того раньше, потому как вдоль дороги шла навстречу скорым шагом, то и дело переходя на бег. Ему навстречу. Торопилась, путалась в юбках. Смотрела на него жадно, с мольбой, с несмелой улыбкой. А когда он остановил лошадей, чтобы спешиться – замерла на месте и она. В ужасе. Страх, вот что было на ее лице. Она в самом деле боялась, что он сейчас развернется, да и уедет.

И если и были у Кошкина какие-то сомнения до сего момента – все они испарились разом. Только и осталась острейшая вина, что не помчался к ней, едва очнулся в доме Шувалова, что заставил ждать, заставил сомневаться. Позволил ей лить слезы. Сам себе пообещал сей же миг, что сделает все, чтоб никогда больше ни единой слезинки не скатилось по ее щекам.

Спешился – и тотчас она оказалась в его объятьях. Поцелуи, пылкие бессвязные слова, ее горячие слезы и его просьбы о прощении. Единственное желание на обоих – не размыкать тех объятий никогда и не видеть ничего, кроме глаз друг друга.

– За что простить, глупый? – то ли плача, то ли смеясь, прошептала Светлана. – Это ты меня прости, не стоило мне уезжать…

Снова она потянулась к нему губами, но Кошкин на сей раз отстранился. Взял ее за плечи и заглянул в лицо уже иначе. Не все, оказывается, можно взглядами рассказать: о чем-то говорить следует и словами. И ему ж давно нужно было это сказать.

– За то прости, что я ничуть не лучше других, и тоже вынуждал тебя плакать. За то, что не позволил ехать со мною в ссылку, и что не писал оттуда. Ведь я ни разу тебе не написал, боже… Я полагал, что ты сама знаешь, как нужна была мне там – до последнего верил, что знаешь!

Глаза Светланы расширились:

– Как я могла знать? Ведь из-за меня тебя лишили должности, лишили всего, выслали бог знает куда… Откуда мне было знать, что ты меня не ненавидишь? Ведь я и впрямь тебя едва не погубила! Я всех мужчин, что были мне дороги, погубила в итоге… и сына Ванечку, и отца, и Павла. Все из-за меня погибли. Я не хотела и для тебя того же…

– Какие глупости эти твои предрассудки!

– Нет, не глупости, не глупости… – упрямо покачала головой Светлана. – Я помнила, что ты говорил мне на прощание – каждое слово помнила. И ей-богу хотела бы верить! Но боялась… Я так боялась, что не нужна тебе там…

Последние слова вырвались у нее будто против воли. Она спрятала лицо у него на груди и договорила уже шепотом – но в надежде, что он все-таки услышит:

– Это так страшно быть отвергнутой… снова. И на этот раз тобой. Я бы не вынесла.

Кошкин услышал. Но что ответить попросту не знал. Единственное что мог сделать, это обнять ее еще крепче.

– Я говорил нынче с батюшкой… со священником. И он обронил занятную фразу. И ты, и я, Светлана, и прочие – мы просто люди. Не бери на себя лишнее, ты не Господь Бог. Твоих отца и сына сгубила болезнь, а Павла – пуля, выпущенная не твоей рукой и не по твоей воле. А что до меня – меня ты спасла. Всегда спасала. Когда своей любовью вынудила пойти против Шувалова, против его воли. Когда вынудила бороться за то, что люблю, и во что верю. Без той ссылки, Светлана, не было бы меня нынешнего. И там, на Урале, ты меня спасала каждый день, хоть и сама о том не ведала. Спасла, когда ушла прошлой осенью – и тем не дала совершить поступков, которые и правда бы меня сгубили. Я ведь на должностное преступление едва не пошел, лишь бы твоего развода добиться! Сам не ведал что творю… А ты видела, потому и ушла сама. И на реке ты меня спасла. Я знаю, что это была ты. И если б не жажда снова тебя увидеть, у меня не было бы иного смысла бороться. А потому у меня лишь один к тебе вопрос. Где твой муж?

Светлана вскинула брови, растерялась. Не того вопроса, видать, ждала. Но быстро собралась да улыбнулась уголком губ:

– У меня нет мужа. Больше нет.

Отвела глаза в притворной стыдливости.

И оттого, как легко она сказала это, Кошкин сообразил, что Раскатов, очевидно, жив да здоров. Она не вдова. И слава богу.

– Когда я ушла той осенью, – объяснилась Светлана, – я пообещала Володе, что оставила тебя. Навсегда. Однако сказала, что и с ним более не останусь. Если ему угодно, буду считаться его женой, но жить буду отдельно. Уехала под Москву, подальше, в одно из его имений. Володя пытался меня вернуть какое-то время… А потом мне внезапно пришла бумага от него. Он сам подал прошение о разводе, оказывается. И признал себя виновной стороной, а меня – пострадавшей. Будто бы у него была любовница все годы нашего брака. – Она нервно хохотнула, – он, конечно, солгал… наверное. Как бы там ни было, прошение его одобрили. А потом он написал мне, что уезжает в Европу, и пожелал счастья.

Кошкин держал ее за плечи, смотрел на ее глаза, отведенные в сторону. Слова эти были до того желанными, что едва ли не во снах ему грезились… И все же Кошкин переспросил напряженно:

– Так ты давно уже свободна и не написала мне? Когда он прислал бумаги?

– В начале лета… Ох, ты не знаешь, сколько раз я мечтала и написать, и приехать, только…

– Ты снова боялась, что не нужна мне… – закончил за нее Кошкин.

Она кивнула, снова пряча лицо у него на груди.

Кошкин покачал головой, едва смея в это верить – но в общем-то вполне ее опасения понимал. И снова ненавидел себя за то, что, порой, и сам думал, что может без нее обойтись.

Он мог, конечно, без нее обойтись, и впрямь мог. Не умер ведь. Только эти месяцы без нее слились в один бесконечный серый и пустой день. Особенно на контрасте с тем временем, покуда они были вместе.

Быть может, только благодаря Воробьеву-то он и не умер.

– И, потом, как нелепо бы это выглядело, – продолжала Светлана. – Вновь я с чемоданом на твоем пороге? Ты так злился, когда я ушла. Откуда мне было знать, злишься ли ты до сих пор? И думаешь ли обо мне еще… Оттого и Шувалова я просила не говорить обо мне. Я хотела тебя увидеть – безумно хотела. Потому и не уехала в Москву сразу. Я слышала про этот монастырь неподалеку от имения Шувалова… В нем настоятельница нынче – давняя подруга матушки. Остановилась там, паломницей. Привести мысли в порядок. В Москве суетно… в деревне тоска непроглядная, хоть вешайся. А в монастыре хорошо. Всегда дело найдется, и чувствуешь себя нужной да полезной. И подумать времени достаточно. Там будто бы и впрямь со мною произошло что-то. Ты ведь знаешь, Степушка, я прежде смотреть не могла на маленьких детей. Всякий раз вспоминала, как Ванечка на моих руках умирал, а я ничего исправить не могла. И до того больно мне делалось, что хоть в лес беги, лишь бы никого не видеть и ничего не чувствовать. Но в монастыре мне попросту выбора не дали да приставили детей чтению и языкам учить. Хочешь – не хочешь, а делай. Или уходи. Я и смирилась. Не сразу, но что-то стало иначе. То ли мысли мои, то ли я сама. Вот уж точно, страх побеждается, когда навстречу ему идешь. Право, я даже иной раз думала… нет, не постричься, конечно, но, может, трудницей при монастыре остаться. Я в самом деле об этом думала. А потом вдруг увидела тебя – через реку, на опушке леса, верхом на лошади. Ты там словно из ниоткуда появился. Как послание свыше. Как чудо – хоть я и не верю в чудеса.

А после Светлана сама со значением поймала его взгляд. Прижалась к нему теснее, да так, что у Кошкина перехватило дыхание – как всегда бывало, когда она вот так стоит рядом и смотрит на него. Зарылась пальцами в его волосы. Приблизила свои губы к его и поцеловала – нежно и страстно, стыдливо и порочно. Время застыло, и никого в целом мире не осталось, кроме них двоих. Поцелуев Светланы Кошкину всегда было мало, вот и теперь она отстранилась, не дав насладиться ее губами сполна.

– Так ты из-за Соболевой уехала? Доктор, болтун, что-то наплел тебе, и ты поверила?

– Я виделась с нею… она славная. Неглупая и добрая. Красивая. Влюблена в тебя, – едко проговорила Светлана. И небрежно закончила: – Думаю, ты был бы счастлив с нею.

– Она невеста моего друга.

Слова эти были излишне оптимистичны, и все же Кошкин искренне полагал, что рано или поздно Александра станет невестой Воробьева, а после и женой. Мимолетные взгляды, которыми они обменивались у Тарнавских – о чем-то им одним понятном; шаг рядом, едва ли не рука об руку. Да и то порыв Александры отправиться вместе с Воробьевым – не оставлять его одного. Уже одно это сколько говорило… пусть она и сама не понимает пока что.

А Светлане о Саше беспокоиться в любом случае не за чем.

Прежде, если Светлана и позволяла себе ревность, то Кошкин считал это игрой, флиртом. Но, пожалуй, что не теперь. Не теперь, когда знал сколько самых нелепых страхов живет в ее голове.

Последними словами Светлана будто и впрямь озадачилась. Но, должно быть не поверила. Хмыкнула:

– Ради друга жениха не кидаются так самозабвенно на выручку, как она.

– Это ты так думаешь, – вкрадчиво произнес Кошкин. – На самом деле важно лишь одно: ты и в самом деле веришь, что я буду с кем-то счастлив, кроме тебя?

Последнее все же возымело эффект. Светлана качнула головой, отрицательно.

Он взял ее руку в свою. Прижал к губам.

– Тогда поспешим. Нас ждут.

– Где?.. – брови Светланы взлетели вверх.

Но ответ на этот раз она знала – он практически был в этом уверен. Ответил спокойно:

– В церкви.

– Так ты об этом разговаривал с батюшкой?..

– И об этом тоже. Ты против? Или… мне нужно добиться сперва разрешения на брак для тебя?

Светлана замерла. Смотрела напряженно, выжидающе. Может, думала, что он шутит? Не сразу, но опомнилась и мотнула головой. А после, переживая, что он не поймет, живо подтвердила:

– Нет… Володя все сделал. Бумага о разводе дает мне и разрешение на брак. Третий и самый последний. А что касается твоего вопроса… я согласна.

И тоже сжала его руку.

– Только не теперь поедем, а чуть позже… – заглядывая ему в лицо, едва ли не с мольбою попросила Светлана. – Сперва в Златолесье – я хочу, чтобы Платон Алексеевич знал. Ему это важно. И мне важно его благословение. Ни матери, ни отца в живых у меня давно уж нет, ты знаешь.

Кошкин посмотрел на нее с сомнением. Благословление от Шувалова? Право, слишком оптимистично Светлана была настроена. А он сам уж точно в благословлении графа не нуждался.

– Это лишнее…

– Это не лишнее! Степушка, ты сам пока не понимаешь, что и тебе это нужно. Прошу!

Отказать он, конечно, не смог, лишь пожал плечами с деланным безразличием.

И немыслимое количество раз благодарил Светлану после – за то, что все-таки настояла поехать сперва в Златолесье, а уж потом в церковь.

Шувалов был хмур и неразговорчив, как и обычно, впрочем. Решению их как будто не удивился, но и не особенно обрадовался – так казалось, по крайней мере. Некоторое время Кошкин в самом деле переживал, что граф едким словом, грубым замечанием, косым взглядом снова обидит Светлану – доведет до слез и, чего доброго, вынудит сбежать.

Но обошлось.

Граф невнятным коротким кивком одобрил их решение венчаться немедленно. Велел принести икону и даже, хоть с великим трудом, поднялся на ноги, чтобы перекрестить.

Егорка вертелся рядом. На прямой и серьезный вопрос Кошкина, не против ли он, если с ними в Петербурге будет жить Светлана, отозвался горячим одобрением. Светлана умела очаровать любого мужчину, даже малолетнего. А эти двое, пока он валялся без сознания, успели уж понравиться друг другу.

– Ты и впрямь не против, если я останусь с вами, Егор? Ведь я останусь навсегда, – в тон Кошкину спросила и Светлана.

Она присела возле мальчика и вглядывалась в его лицо долго, внимательно – будто не столько его спрашивала, сколько саму себя.

В дороге Кошкин успел сказать ей о Егорке, о том, что станет подавать прошение усыновить мальчика. И Светлана приняла это, хоть и с заминкой. Поделилась, что и сама не смогла бы бросить Егора, если б Кошкин не выжил. Что догадывалась о его намерениях усыновить его – выходит, еще раньше самого Кошкина догадывалась.

И ее это не испугало.

Тем не менее от сегодняшнего их знакомства зависело все. Знакомства в столь забытом и горьком, но все-таки невыразимо знакомом статусе сына и матери. Оттого Кошкин напряженно ждал, чем кончится дело.

Егор не подвел, конечно:

– Да что уж там, оставайтесь! Места у дяди Степана много – все поместимся! Но чур я возле окошка стану жить, а вы у двери. Я первый занял!

– Хорошо… у двери, так у двери.

Мальчик, совершенно довольный, разулыбался, вынуждая и Светлану ответить ему улыбкой. А после и мягко коснуться рукою взъерошенных волос, нежной детской щеки. И, видать, что-то напомнило это Егорке – он немедленно прекратил улыбаться, увернулся от руки и вдруг поглядел на Светлану серьезней. Встревоженно, с опаской. Попросил куда тише и ласковей – так он даже с Кошкиным не говорил:

– Только… только вы уж и правда насовсем оставайтесь. Не обманывайте! А то маманя ведь тоже обещала, а сама… – глаза у мальчика заблестели, когда он так явно вспомнил мать.

Светлана растерянно бросила взгляд на Кошкина. Потом снова посмотрела на Егорку. И – что-то надтреснуло в ней при виде детских слез, Кошкин буквально сам почувствовал это. Не думая, она тотчас притянула мальчика к себе. Обняла крепко, едва ли не грозясь задушить. Горячо и порывисто прошептала что-то на ухо ему одному – что-то так и оставшееся неведомым для Кошкина…

Он счел за лучшее оставить их наедине сейчас. Вышел справиться о лошадях: в церковь непременно нужно было успеть до вечерней службы, иначе отец Михаил и слушать их не станет.

* * *

С батюшкой Кошкин и впрямь успел переговорить о венчании – как раз перед тем, как поехать за Светланой.

Тот был категорически против сперва, воспринял его просьбу настороженно, задавал уйму вопросов… А Кошкин и сам не ведал, чем обернется этот день. Весь его расчет основывался на том, что, раз Светлана представляется людям девичьей фамилией Шелихова, раз она в монастыре да, возможно, собирается постричься в монахини – то она не замужем более. И посчитал, что упускать этот шанс преступно с его стороны…

Но отец Михаил был против и теперь, когда с лупой, построчно изучал дозволяющие третий брак бумаги от Духовной консистории.

Уж случайно ли те бумаги оказались у Светланы с собой, или взяла она их намеренно – тоже отчаянно и глупо надеясь на таковой исход дня, когда ехала на встречу с ним… Кошкин желал верить во второе. Изучив бумаги и не найдя, к чему придраться, батюшка долго говорил с ним за закрытыми дверьми. А после еще дольше говорил со Светланой.

Кошкин же в то время, дожидаясь их, вдруг ощутил странное спокойствие. Не сегодня их обвенчают, так через неделю или через две. Или даже через полгода – разница теперь уж казалась незначительной. Никуда им, кажется, не деться друг от друга.

Даже Шувалов их благословил – до чего чудно!..

Быть может, и к лучшему, если не сегодня. И банкет успеют организовать по-человечески, и Светлана подвенечное платье пошьет, и сам он в парадный мундир обрядится – как и напророчила ему, к слову, Тарнавская, при первой встрече… И Воробьева в дружки успеет позвать, а не случайных, наскоро отысканных свидетелей. А то ведь свадьбу тайком Кирилл Андреевич ему до старости припоминать будет…

Однако батюшка Михаил согласился обвенчать их сегодня. Сослался на болезное состояние Кошкина да возможную скорую из-за того состояния гибель… Так себе формулировка – но Кошкин никогда не был суеверным.

Их со Светланой обвенчали в Успенском соборе в пятницу перед вечерней службой – весьма буднично и скромно, при небольшом скоплении народа, но с полагающимся количеством свидетелей. О чем батюшка и сделал соответствующую запись в метрической книге.

А когда после Кошкин привез Светлану в Златолесье – потому как более некуда, их встретила тишина, полумрак, заплаканные лица прислуги и Афанасий, уже обряженный в черное.

Платон Алексеевич Шувалов тихо скончался чуть менее часа назад.