Глава 25. Меблированный дом

Во всем Зубцове гостиница имелась одна и называлась «Коммерческий меблированный дом купца Ложкина», о чем гласила огромная вывеска, которую видно было, кажется, с другого берега Вазузы. Гостиница считалась знаменитой, большой и весьма приличной по меркам Тверской губернии. Располагалась в форме буквы «П», и, хоть выстроена была из древесного бруса, а не из камня, зато высилась аж в два этажа.

Агафонов с женою и сыном поселились именно на втором.

– Желаете подняться тоже? – угадал намерения Александры Кирилл Андреевич. – Право, лучше бы вам дождаться здесь. Я не уверен, что этот сыщик хотя бы со мной одним станет разговаривать, не то что сразу с двумя.

– Я вам не помешаю. Напротив, с Федей Агафоновым мы немного дружны. Не выйдет поговорить с сыщиком – поговорим с его сыном. Он милый мальчик, показался мне очень открытым.

Кирилл Андреевич буквально силой заставил себя смолчать и не прокомментировать замечание о «милом мальчике Феде». Тем более, что это было первое, что Саша вовсе сказала ему за последние четверть часа.

И всю дорогу до гостиницы, и сейчас, она была до того отстраненной, рассеянной и неразговорчивой, что даже Воробьеву, вечно погруженному в свои мысли, было не по себе. Такой он Сашу видеть не привык. Неужто Кошкин неосторожно сказал ей что-то, посмел обидеть? О чем вообще они говорили, интересно?

– Я отчего-то думал, Александра Васильевна, вы останетесь нынче с Кошкиным… – заметил он, покуда не дошли до дверей. – Он тяжело ранен, хоть и не показывает этого. Забота бы ему не помешала.

– Боюсь, Степану Егоровичу гораздо приятней будет забота другой женщины, а вовсе не моя!

До того резко она это сказала, что и щеки раскраснелись. И даже чуткости Воробьева с лихвой хватило, чтобы в очередной раз убедиться в ее симпатиях к Кошкину, отнюдь не дружеских… Вчера, покуда ехали в двуколке, Кириллу Андреевичу почудилось что-то – будто чувства ее переменились. Но, видать, лишь почудилось.

Саша даже извиняться за свою вспышку не стала. Наоборот, и на него бросила взгляд, под которым он тотчас ощутил себя виноватым:

– Ведь вы знали, кто такая Фотиния? И знали, к кому он так спешил в монастырь?!

– Знал… – болезненно приняв упрек, подтвердил Воробьев. – Точнее, догадывался… в миру ее звали Светланой Дмитриевной, Раскатовой, кажется. И у Кошкина с нею давний весьма запутанный роман… Простите, видимо, стоило сказать, но мне не хотелось вас расстраивать. Да и, повторюсь, я не был уверен.

– Роман… – эхом повторила Саша. Однако нервно усмехнулась и покачала головой, будучи, скорее, глубоко разочарованной, чем удивленной. – Роман со Светланой Дмитриевной… Господи, какая же я глупая… глупая, глупая Саша!

– Вы вовсе не глупая! – горячо возразил Воробьев. – Напрасно я вам сказал, так и думал, что вы расстроитесь.

– Нет-нет, спасибо, что сказали. И я не расстроилась… Я все это, кажется, и так понимала. И не думайте, ради бога, ваш друг не сделал и не сказал ничего неподобающего – мне не в чем его упрекнуть! Просто… просто теперь я чувствую себя особенно глупо из-за того, что приехала сюда и на что-то рассчитывала…

Так не войдя в двери гостиницы, прижав ладошку к губам, Саша рассеянно смотрела в сторону. Наверное, даже забыла, где она, и кому все это говорит. И едва ли допускала хоть на миг, что Воробьеву больно слышать это.

Он и сам не ожидал, что будет настолько больно…

– Если хотите, я отвезу вас на вокзал сейчас же, – тем не менее предложил Кирилл Андреевич. – Черт с ним, с Агафоновым – побеседую с ним позже.

И несколько мгновений Саша и впрямь будто сомневалась, не согласиться ли.

– Нет, не хочу нарушать ваши планы. Поднимемся к нему, коли пришли.

Спорить Воробьев не стал.

* * *

Идти на ухищрения не пришлось: Агафонов, Савелий Федорович, бывший агент полиции, согласился принять их обоих, хоть и согласился не слишком охотно. Принимал в маленькой узкой комнате с одним-единственным окном, бывшей, по-видимому, его кабинетом в сей гостинице.

К купеческому сословию он определенно не принадлежал, и даже не скрывал этого. Зато семья как будто была настоящей его семьей, а не подставной, на время работы. Супруга встретила весьма приветливо, проводила в кабинет и предложила чаю. Сын Федя, юноша лет восемнадцати, тоже был приветлив и мил – обрадовался Саше.

В женихи ей он, к счастью, совсем не годился. Вот бы и клятый Алексей Игнатьевич оказался столь же юным, безбородым мальчишкой… Воробьев даже почувствовал себя уверенней: одним конкурентом за сердце Саши меньше!

А впрочем, какая разница, один у него конкурент, или их десяток – если вопреки здравому смыслу и всем приличиям, девушка, в которую он влюблен, готова ехать чурт знает куда за его же лучшим другом…

Думать об этом и впрямь было больно.

И отрицать, что до сих пор влюблен в Сашу – влюблен, пожалуй, даже сильнее, чем во времена их помолвки – Кирилл Андреевич больше не мог при всем своем желании.

– Татьяна Ивановна предупреждала, что с полицией побеседовать придется… – с недоброй усмешкой, беззастенчиво разглядывая Кирилла Андреевича с головы до пят, поделился Агафонов.

Он сидел за узким, заваленным бумагами бюро, вполоборота к ним, а его гости устроились на жестковатой софе у стены.

– Уж после всего-то – ясное дело, что без полиции не обойтись… – продолжал Агафонов. – И послушница мертвая пятнадцать лет назад, а теперь еще и попытка отравления. Я уж наслышан! Полицию нынче и ждал. Только вы-то, милостивый государь, не из фараонов… У вас, поди, и бумаги нет, и полномочий, чтоб меня допрашивать.

Кирилл Андреевич шумно выдохнул. Разумеется – этот человек работает исключительно за деньги, глупо было бы рассчитывать, что не придется раскошеливаться в очередной раз! И парой ассигнаций, как с извозчиком, уж точно не обойтись…

– Допрашивать?! – вдруг искренне удивилась Сашенька, тихо сидевшая рядом. – Савелий Федорович, уверяю вас, Кирилл Андреевич вовсе не собирался вас допрашивать. Лишь побеседовать, по-дружески. Кирилл Андреевич, старый и добрый друг господина Кошкина, Чиновника по особым поручениям при Канцелярии обер-полицмейстера Санкт-Петербурга. Вы ведь знакомы с господином Кошкиным? И, уверена, наслышаны об ужасном происшествии, приключившимся с ним.

– Наслышан… каждая собака уж наслышана… – Агафонов поерзал в кресле, выдавая, что беседовать с Кошкиным ему хотелось бы куда меньше, чем с Воробьевым, и позволил: – Если только по-дружески… хорошо, спрашивайте, что хотели.

– Громов покойный, Иван Матвеевич, впервые пятнадцать лет назад обратился ко мне с деликатной, если позволите, проблемой, – стал рассказывать Агафонов. – Отец нанял отыскать пропавшую дочку – не такая уж редкая история. Следы и нашлись вскорости, в Москве. Дочка и не скрывала никогда, что туда с малых лет уехать мечтала: учиться якобы хотела пойти, а не замуж за семинариста. Отец не пускал, вот и сбежала девка без спросу. Учиться, ясное дело, не пошла – да и кто б ее на учебу принял? С неделю, ежели память не изменяет, учитель этот ее, полюбовник, дорогущие номера нанимал в «Славянском базаре» – но я ее там уже не застал. Свидетели лишь подтвердили, что да, жила, а потом укатила с тем учителем в Минск, а оттуда в Париж через Варшаву.

– И вы поехали по следу? – с прищуром уточнил Воробьев.

Больше всего ему хотелось понять, видел ли сыщик дочку Громова в Париже самолично – или все со слов свидетелей?

– А чего б и не поехать-то в Париж на купцовы денежки? – хохотнул в ответ Агафонов. – В Европе было уже потруднее ее сыскать: на они месте не сидели, то в одной столице, то в другой – и все под разными именами, придуманными. Будто в самом деле знала или чувствовала, что за нею по следу идут… Жили весело – кутили напропалую, балы, вечера, театры с ресторанами. Но мне все ж таки удалось ее выследить. Она где Громовой в чеке подпишется, где друзьям Татою представляется. В Париже тоже не засиделась – и месяца не прошло, как на Лазурные берега рванули, да у половины Парижа в долгах остались… но на Ниццу уж папенька ейный не стал раскошеливаться: и так про дочку все понятно ему стало. Велел возвращаться и дал расчет.

– Так вы лично видели ее в Париже или нет?! – уже чуть раздраженно и прямо спросил Воробьев. – В лицо – настоящую Громову?

– Видел, – не моргнув глазом, подтвердил сыщик. – Рыжая, зализанная вся, дурнушка. На жену Тарнавского ничуть не похожа. Али вы, милостивый государь, думаете, я вру? – Агафонов прищурился, готовый хоть сейчас пойти в нападение.

Кирилл Андреевич не являлся мастером распознавать ложь, но отчего-то был уверен в одном: за деньги его визави мать родную с потрохами продаст.

Однако поймать на противоречиях господина Агафонова в его рассказе пока не выходило. Он юлил, недоговаривал, совершенно точно, что пытался смягчить некоторые свои неблаговидные поступки да помыслы, но все же – по большей части – слова его не слишком расходились с тем, что уже и так знал Воробьев. Однако ко всему происходящему Кирилл Андреевич продолжал относиться с огромной подозрительностью…

И, по завету Кошкина, держал револьвер за поясом – наготове и полностью заряженным.

– С тех пор вы пятнадцать лет о Громовых ничего не слышали? – хмуро спросил он. – Связаться с ними не пытались?

– Зачем же мне с ними связываться? Работу выполнил, расчет получил – да и забыл о них напрочь. Семьею, вон, занялся. Это уж Громовы сами меня сызнова нашли в начале лета сего года. Теперь уж брат того покойного купца, Игнат Матвеевич. Но он лишь письмом в Зубцов выписал, а после со мною Татьяна Ивановна говорила – Тарнавская нынешняя. Сперва скрытничала все, особенно ничего не объясняла, а я и не спрашивал. Платит – и слава богу. Наняла меня в Москву поехать да выследить там семейную чету неких Виноградовых. Директора тамошней гимназии и жену его, Наталью Яковлевну. Я и следил, дело нехитрое. А потом узнал, что их обоих на именины в Зубцов пригласили – именно что к Громовым. Жена вроде сперва ехать отказалась наотрез, муж один билет покупал, на себя. И тогда-то я чуть не упустил ее: ни с того ни с сего сорвалась с места и поехала тоже на другой день. Туда же, в Зубцов.

– Вы и в Зубцове за ней следили шаг за шагом?

Очень уж Кирилл Андреевич надеялся, что сыщик подтвердит, что Виноградова бывала в доме Тарнавских именно в тот день, когда некто подлил яд в лекарства доктора.

Но увы.

– В Зубцове уж не особенно следил, – многозначительно хмыкнул Агафонов. – Мне с головой хватило и того, что я в поезде услыхал. Она-то меня не видела, а я подле сидел, когда она с соседкой по вагону разоткровенничалась. Слово за слово да и порассказала, как пятнадцать лет назад, здесь, в монастыре на Волге, девчонку утопила, послушницу-сиротку. У меня тотчас картина и сложилась! Сообразил, что эта самая дамочка и есть настоящая Татьяна Громова, которая по европам каталась. Видать, как денежки кончились, или любовнику своему наскучила, пришлось на Родину-матушку возвращаться. Только некуда. Папенька с маменькой уже замену ей нашли.

– То есть вы не сразу поняли, что в Москве следили за той же Татьяной Громовой, за которой уже следили в Париже? – с подозрением уточнил Воробьев.

– Увы… столько лет прошло, – развел он руками. – Да и изменилась она: постарела, волосы перекрасила. Виноват!

– И, по-вашему, вот так запросто богатые купцы променяли родную дочь на постороннюю сиротку? – допытывался Воробьев. – Еще и наследством ее одарили?

– Запросто или нет – это уж мне неизвестно! – хохотнул Агафонов. – Вторая-то, фальшивая Татьяна, тоже не ангел небесный… но, по крайней мере, не убийца! – многозначительно договорил он.

Но для Воробьева и это, признаться, не являлось аргументом. Он ведь и сам был родителем, отцом пятилетней девочки – и, увы, не всегда отцом самым лучшим… Однако, как бы ни напрягался он, не мог выдумать провинность, из-за которой смог бы променять свою Дашеньку на другую, хоть самую расхорошую. Об этом и думать было странно, невозможно!

Пусть даже «провинность» эта – убийство…

А уж тем более – какой-то глупый побег из дому.

И все же Кирилл Андреевич знал про себя, что многое не понимает из того, что очевидно некоторым другим людям. Там, где во главе угла стоят большие деньги и такие понятия, как репутация, купеческое слово, вес в обществе… может, там и в порядке вещей променять плохую дочь на хорошую?

Воробьев в самом деле засомневался и даже с вопросом обернулся к Александре: она в таких понятиях разбиралась куда лучше.

Но Сашеньку, кажется, мучило что-то другое. Она долго собиралась с силами и все-таки спросила Агафонова:

– Скажите, Савелий Федорович, та соседка, с которой беседовала в вагоне настоящая Татьяна Громова… она назвалась Фотинией? Темноволосая дама лет тридцати с выразительными зелеными глазами?

– Она самая, – хмыкнул Агафонов. – Сообразительная вы, барыня.

– Именно она упоминала Степана Егоровича… – договорила Саша. – И это все, как слышали, вы пересказали Тарнавской…

– Мне за то деньги уплачены были, Александра Васильевна, – развел руками Агафонов, – хочешь-не хочешь, а рассказывай. Да о господине Кошкине я наслышан в Петербурге был. Как имя услышал – понял, о ком речь.

Саша кивнула в ответ, даже будто бы понимающе. Обронила вдруг:

– Как здорово вы тогда, на сеансе у Татьяны, разыграли словно вас толкнули вместе со стулом. У меня чуть сердце из груди не выскочило от страха.

Кирилл Андреевич не очень понимал, о чем она говорит, ибо тем событиям не был свидетелем – но испуганной сейчас Саша вовсе не выглядела. Напротив, была до странности отстраненно-прохладной. И со всей ясностью Воробьев понял тогда, что Саша Агафонову не верит. А может догадалась и о большем.

Саша улыбалась Агафонову, но смотрела глубоко и внимательно, будто только и ждала, когда он совершит ошибку да ляпнет лишнее.

Должно быть, и Агафонов это понимал, поэтому ерзал на стуле все чаще и сильнее. Определенно он не был с ними откровенен!

– Впечатлительная вы уж больно, Александра Васильевна, – отозвался он на последнее и сделал вид, будто ему весело. – У меня сынок, Федя, такой же. Ох и намучается он в жизни! Так вот… я как приехал в Зубцов – сразу к той второй Татьяне, фальшивой, с прямым вопросом. Она, ясное дело, в слезы, да и созналась, что все так и было, как я догадался. Что чужое имя взяла, и что та, другая, настоящая, девочку-послушницу загубила, а теперь и ее саму извести пообещала. Расставить все по местам, так сказать. За этим в Зубцов и приехала. С тех пор слежку всякую я прекратил – не было в ней толку более. В полицию Татьяне Ивановне посоветовал идти – да чем скорее, тем лучше!

– А вы уверены, что послушницу именно дочка Громова убила? Да и что вовсе это не несчастный случай? – переспросил Воробьев. – А то ведь в монастыре говорят совсем другое – что послушница ушла под воду при свидетелях, да и зимой, а не летом. И что Татьяны там близко не было в то время.

– Не был бы уверен – не говорил бы! – заявил веско Агафонов. – Я расследование езе тогда провел, пятнадцать лет назад. Дело случилось летом, перед самым отъездом гимназисток с дач. Громова послушницу толкнула – может, и в шутку, играючи, но это дела не меняет. А та болезная была, слабенькая. Не устояла, да и упала в воду. Ударилась головой. Померла. Громова испугалась, что накажут – сбежала. Летом то было, повторяю! Про зиму, да про свидетелей уж потом Иван Громов велел всем рассказывать… а спустя столько-то лет уж и сами монастырские позабыли, как на самом деле все случилось. Да и свидетели-монашки померли давно! Или снова, думаете, вру?! – нахмурился Агафонов.

* * *

– Безусловно, он лжет! И к гадалке ходить не нужно! – запальчиво сообщил Воробьев Саше, едва они распрощались с семейством Агафоновых и оказались за дверями их номера.

Запоздало подумал, что снова не соблюдает конспирации: на них повернул голову даже парнишка-половой в конце коридора, да и сами Агафоновы наверняка его слышали, поскольку двери здесь тонкие, а он даже отойти не потрудился. Кирилл Андреевич понизил голос, за локоть увел Сашу чуть дальше и договорил:

– Столь явно и беззастенчиво выгораживает Тарнавскую, что, хоть прежде я был на ее стороне, теперь уж засомневался. Ручаюсь, что не было никакого убийства послушницы, и что этот тип даже в Париж не ездил! Либо полностью сочинил историю слежки за ней по всей Европе, либо опирался на показания свидетелей, и только! Ведь вы это тоже поняли?

– Я бы не судила так категорично… – уклончиво ответила Саша. – Но у этого человека и впрямь есть личная заинтересованность. Дело даже не в деньгах. Точнее, в деньгах, но куда больших, чем он рассчитывал. Думаю, его сыну предложили руку Ольги, дочери и наследницы покойного Громова, чтобы он солгал полиции. Ведь не зря он сказал, что ждал именно полицию, а не вас. Вот только кто ему это предложил?..

– Тарнавская, очевидно!

Кирилл Андреевич живо припомнил, как товарищ его, Сапожников, нынешний жених Ольги Громовой, жаловался на будущую свояченицу, что та, мол, совсем не против заменить его как раз таки на какого-то Федю. Наверняка сына Агафонова.

И уж точно, богатой наследнице, дочери купца первой гильдии, сын полицейского агента – не пара! Кто пойдет на такой мезальянс без некой вторичной выгоды?

– Да, очевидно… – согласилась с ним Саша, но не слишком уверенно. – Но все же Виноградова ее настоящая сестра – старшая сестра. По закону у нее куда больше прав распоряжаться судьбой Ольги. Особенно если Тарнавскую разоблачат или она…

Окончание фразы утонуло в ужасном грохоте из-за двери Агафоновых: женский визг, скрежет мебели, звон разбитого стекла и – Воробьев не сомневался – оглушающий звук выстрела.

Вскрикнула и Саша, зажав ладошками рот.

– Стойте здесь! – велел ей Воробьев. – Не вздумайте заходить!

Дверь была не заперта, к счастью. Воробьев ворвался в номера; не мешкая, бросился в кабинет Агафонова – но тот уже лежал на полу, среди осколков стекла, без движения. С простреленной грудью и в луже крови, расползающейся на глазах…

Над ним – разбитое окно.

Через окно и стреляли – из второго крыла гостиницы, расположенного аккурат напротив! В этом сомневаться не пришлось, поскольку Кирилл Андреевич и сейчас видел в том окне, распахнутом настежь, длинный ствол ружья и высокую грузную мужскую фигуру. Плохое зрение не дало толком убедиться, кто это был.

Да и времени не дали – ружье дернулось, и прогремел новый выстрел.

Снова звон стекла!

Волосы Воробьева то ли пулей задело, то ли осколками, то ли они сами собой шевелились от ужаса, сковавшего его сей же миг… В подобных переделках Кириллу Андреевичу бывать не приходилось! Кажется, вечность, он стоял, оцепенев, перед окном и таращился, ничего не видя, кроме ружья да отблеска битых стекол. Пока не сообразил упасть, как подкошенный, и на корточках добраться к подоконнику. Замер там, не представляя, как быть, и на что ему теперь револьвер, который он сжимал в руке.

Лишь бы Сашенька от испуга за него не вошла сейчас… только том и молился.

Федя, сын Агафонова, хоть и был мальчишкой, перепуганным на смерть, но тоже сообразил прижаться к стене, да крепко держал свою матушку, не давая той броситься к мертвому мужу.

Воробьев в самом деле не знал, что делать. Нужно было набраться храбрости, да выглянуть в окно – убедиться, что он не ошибся. Он так уж и собирался поступить, но догадался прежде схватить с узкого бюро фоторамку.

Стекло в ней было гладкое, начищенное практически как зеркало. Подняв ее над головой, поймав отражение, Кирилл Андреевич и в самом деле смог рассмотреть распахнутое окно на втором этаже напротив. Ружье, огромное и беспощадное. Грузного мужчину в оконном проеме. Будто бы он даже стоял на подоконнике…

Прозвучал третий выстрел!

Но уже не в их окно, а где-то вдалеке, в воздух… Не вытерпев, Воробьев отринул всякую осторожность и высунулся из укрытия.

В проеме окна напротив уже никого не было… а грузное тело Игната Громова, разбитое о мостовую, с простреленной головой, лежало точно под окном. Рядом с рукой его валялось и ружье.

Скрипнула входная дверь в глубине номера.

– Кирилл Андреевич… Федя… вы целы?

Голос Сашеньки Воробьев узнал тотчас и, как ужаленный, бросился ей наперерез. Он и сам еще не скоро забудет увиденное – ни за что не позволит Саше пережить того же!

– Я же просил вас не заходить! Это был Громов… Игнат Громов. Он стрелял, убил Агафонова, хотел убить меня, а потом… потом выстрелил в себя.

Безотчетно, как во сне, он взял ее за плечи и увел от ужасающей картины подальше, в соседнюю комнату. Поздно сообразил, что и там есть окно, но изо всех сил загораживал его собою от Саши. И все говорил, говорил, не мог остановиться:

– Я, знаете ли, медицинский курс слушал в университете; в прозекторской со скальпелем в руках столько часов провел – не сосчитать. Да и после, в полиции, со Степаном Егоровичем, чего только не навидался… думал, меня уж ничем не удивить. Но вот так чтобы – на глазах. Только что был человек, жил, разговаривал, строил планы и… вдруг уже мешок с костями да мясом.

– Кирилл Андреевич… главное, что вы целы да здоровы! Я так перепугалась за вас, когда услышала второй выстрел и третий…

Саша смотрела на него огромным карими глазами, сама чуть не плакала и даже не смущалась того, что находится практически в его объятиях. Силилась договорить, вставить хоть слово, но Воробьев мало ее слушал – все не мог выбросить из головы увиденное.

– Кирилл Андреевич! – снова позвала Саша.

И, не дождавшись ответа, прервала его поток бессвязных эмоций, просто закрыв ему рот поцелуем. Нежными и несмелыми своими губами прикоснулась к его губам – чем и правда здорово помогла. По крайней мере, думать о трупах Кирилл Андреевич тотчас прекратил. Поддавшись порыву, обнял ее крепче, поцеловал сам. Да так, что Саша сладко простонала в его руках и обмякла, будто коленки подкосились. Закинула руки ему на плечи.

Только тогда Воробьев и очнулся.

– Зачем вы это сделали? – хмуро упрекнул он. – Вам что – нравится играть с моими чувствами?!

– Нет… Кирилл Андреевич, простите, я не хотела… Ох, мне лучше уйти!

Саша и впрямь невероятно смутилась. Попятилась к дверям, но, оттого что Воробьев уже не закрывал окно своим телом столь бдительно – бросила взгляд наружу. Не вниз, слава богу. Прищурилась:

– Там, в разбитом окне, кто-то есть… – произнесла она.

Воробьев живо обернулся. Времени прошло всего ничего, неужто полиция явилась? Или это обслуга гостиницы?

Но нет – мужчина, что выглядывал из окна вниз, тяжело опершись на подоконник, совсем не был похож на приказчика. Одет даже франтовато, хоть и по-домашнему.

– Господи, это же Виноградов, директор гимназии… – узнала его Саша. И даже заметила: – у него лицо разбито… Боже мой!

Уже не медля и ругая себя, что не озаботился сразу, Кирилл Андреевич помчался в другое крыло гостиницы, благо сделать это можно было, даже не выходя наружу, по внутренним коридорам. Припоминал изо всех сил, но так и не смог вспомнить, был ли этот человек в комнате, когда раздался третий выстрел? Но он и фигуру Громова едва разглядел тогда – клятая близорукость!

* * *

Это действительно был директор гимназии и супруг Натальи Виноградовой, на поиски которой собирались ехать аж в Москву. Более того, и гостиничный номер этот – точно напротив номера Агафоновых – принадлежал чете Виноградовых. Скорее всего, расположением таковым и озаботился сам Агафонов – дабы следить за подопечной. И никак не ожидал такого вероломства.

Но и Виноградов не ожидал.

Очень бледный, растрепанный, растерянный, он согласился поговорить с Воробьевым и совершенно не препятствовал полиции, уже начавшей прибывать на место. На его лице красовался огромный кровоподтек, к которому он прижимал холодный компресс.

– Этот человек… Игнат Громов – я едва его знал, – рассказывал Филипп Николаевич. – Только через Татьяну Ивановну. Это ведь ее родственник? Он постучал ко мне несколько часов назад… мы поговорили немного… право, я так и не смог понять, зачем он пришел. А потом он просто ударил меня. Прикладом… в лицо. Больше ничего не помню – очнулся в кладовке. От выстрелов. Увидел, что окно разбито, подошел, а там… Что он хотел от меня?

– Игнат Громов вошел к вам уже с ружьем?

– Да… сказал, на охоту собирается. Я счел это странным, но, право, плохо осведомлен о здешних нравах… Но я и подумать не мог!

Александра Васильевна держалась теперь в стороне от Воробьева, но тоже была здесь. Мялась у самого порога, не решаясь войти – но слушала внимательно.

– Ну а ваша супруга? – спросил Воробьев о главном. – Где она?

В номере определенно находилась женщина – совсем недавно. Гребни и шпильки на трюмо, швейные принадлежности, платья и шляпки. Громоздкие очки в костяной оправе, в которых Саша узнала те самые, что были на Наталье Виноградовой во время спиритического сеанса.

Нашлась и рамка с семейной фотокарточкой: супруги Виноградовы и две их маленькие дочери.

Кирилл Андреевич с уверенностью мог сказать, что жена директора гимназии и была той женщиной под вуалью, которую он видел возле Успенского собора. Непонятным оставалось лишь, где она теперь.

– Я не знаю, где Наталья – не видел ее с самого утра… – потеряно отозвался Виноградов. – У сына Тарнавских именины – вот-вот на днях, и мы были приглашены, оттого и не уехали. А утром я прочел Наталье эту заметку в свежей газете, об отравлении Татьяны Тарнавской, и предположил теперь уж никакого празднования наверняка не будет – после такого. Потом я вышел из номера справиться о завтраке, а когда вернулся, ее уже не было. Лишь эта записка…

Кирилл Андреевич не замечал прежде, но Виноградов все это время сжимал в кулаке крохотный клочок бумаги. Измятый, едва читаемый, с расплывшимися буквами. Поколебавшись, протянул Воробьеву.

«Прости. Не ищи меня никогда».

– Это ее рука, Натальи. – Тяжко выдохнув, Филипп Николаевич отбросил компресс, сжал ладонями голову и через силу произнес: – Она так не хотела сюда ехать… Отговаривала меня до последнего. А я понять не мог, в чем дело! Знал, что она родом из Твери, но она не любила говорить о прошлом… Тата жаловалась, что ей все время снится один и тот же сон. В разных вариациях, но смысл сводился к тому, что во сне ей пятнадцать лет, и она сбегает из родительского дома среди ночи. И будто бы даже видит вдали, за рекой, Москву – с электрическими фонарями, мощеными улицами, с каменными зданиями, с университетом, в котором она мечтала учиться… Но всякий раз ей это не удавалось перебраться за реку: подруга толкала ее в спину, и она падала. И со вскриком просыпалась.

– Она мечтала учиться в университете? – переспросил Кирилл Андреевич. – Но это невозможно – женщинам путь к высшему образованию закрыт.

Факт сей Воробьев считал пережитком прошлого, ужасной несправедливостью, косностью, даже варварством! Он прекрасно знал, что есть женщины, которые поумнее большинства мужчин! И тем не менее… Время от времени в Петербурге или Москве пытались организовывать высшие женские курсы, но обычно их закрывали уже через несколько лет по весьма надуманным политическим причинам. Разве что некоторые университеты дозволяли девушкам посещать лекции в качестве вольных слушательниц – но за подобное посещение научной степени не получишь. Да и хоть какой-нибудь вес в ученом сообществе вольнослушательницам получить было невозможно.

Увы, но и в Европе дела обстояли не многим лучше. Разве что Женевский университет в Швейцарии да Сорбонна во Франции были достаточно либеральны, чтобы давать женщинам полноценное высшее образование и дипломы.

Виноградов на последнее его восклицание горько усмехнулся:

– Вот и Наталья полагает, что это невозможно… Мечты! Я же всегда утверждал, что нет ничего невозможного. Все в наших руках. Что есть университеты в Европе: да это стоит огромных денег, но мы бы нашли их! А она мне не верила. И в себя никогда не верила и не верит. Не понимает, какая она… невероятная! С ее умом, ее познаниями в физике, в термодинамике – она после завершения гимназии в Твери работала простой гувернанткой где-то в захолустье! Вытирала чужим детям носы и учила правописанию! Слава богу через два года Наталья все-таки набралась храбрости и исполнила свою мечту – приехала в Москву. Сумела поступить на Лубянские высшие женские курсы по физико-математической специальности. Едва успела – она была в одном из последних выпусков… Тогда-то мы и познакомились. Она с первого дня восхитила меня своим умом, своей глубиной. Я предложил ей замужество почти сразу. Ведь незамужней девушке невозможно покинуть страну, уехать учиться. Затруднительно даже в другой город поехать или снять жилье! Да практически все затруднительно! А она мне отказывала много лет… Хотя я знал, что она отвечает моим чувствам взаимностью. Наталья предпочла жить своим трудом: давала частные уроки, после была учительницей в младших классах. Могла бы и в гимназиях преподавать не хуже многих профессоров – да наши законы… сами знаете. Одно время она даже работала простой телеграфисткой! Хотя могла бы добиться за эти годы, потраченные впустую, куда большего! С ее талантами! Но она будто боялась всегда чего-то. Венчания, юридических контор, всех мест, где требуют документы – безумно боялась! Теперь-то понимаю, чего именно она боялась…

Виноградов хмуро обвел взглядом полицейских, которых становилось в крохотном гостиничном номере все больше и больше. Едва ли кто-то из них собирался да и имел полномочия проводить полноценное следствие – но они громко переговаривались, строили версии произошедшего и беззастенчиво разглядывали все, до чего могли дотянуться.

Обычная обстановка в общем-то на месте преступления.

– Я слышал, эти господа обсуждают, будто моя жена имеет какое-то отношение к Громовым, – произнес Виноградов. – Родственница им или что-то вроде того… И что она пыталась отравить Татьяну Тарнавскую. Но я не верю в это – и никогда не поверю. Тата не способна на убийство!

Больше Виноградов ничего толком не сказал. А когда с расспросами к нему начали приставать официальные лица, и вовсе закрылся – отвечал односложно и неохотно, ссылался, что ничего не помнит. Записку, которую дал прочесть Воробьеву, снова смял, сжал в кулаке и, кажется, не собирался больше показывать никому.

Кирилл Андреевич же снова не знал, что и думать. Но этому человеку верилось легче, чем покойному Агафону. Быть может оттого, что Виноградов вызывал у него намного больше и симпатии, и сочувствия. И даже жене его он определенно сочувствовал.

Но записка сбивала с толку. Если Виноградова не пыталась отравить бывшую подругу – то чего испугалась? Зачем сбежала сейчас? И зачем сбежала пятнадцать лет назад? Только лишь оттого, что не захотела подчиниться воле родителей? Это и есть ее великий грех?

А Игнат Громов, выходит, что застрелился сам?

По крайней мере, кроме него да Виноградова в номере как будто больше никого не было – а этот директор гимназии, ученый и интеллигент, едва ли знал, с какой стороны держать ружье.

Кирилл Андреевич, признаться, и сам не был в ружьях большим экспертом…

Пересилив себя, он подошел к окну и выглянул вниз. Ствол ружья был длинным: не так-то легко приставить его к подбородку и одновременно дотянуться до спускового крючка. Но и Громов был мужчиной крупным, с большими руками – черт его знает… На крайний случай, Громов мог использовать для нажатия любой предмет, да хотя бы осколок стекла.

Кирилл Андреевич решил, что обсудит это позже с Кошкиным. А пока счел своим долгом исключить все прочие варианты.

– Филипп Николаевич, вы позволите осмотреть манжеты вашей сорочки?

– Да, конечно…

Тот растерялся, помедлил, но все-таки протянул ему обе руки.

Вооружившись складной лупой, которую, разумеется, всегда носил с собой, Воробьев со всей тщательностью осмотрел белоснежные накрахмаленные рукава.

Следов пороха на них определенно не имелось. И все же Кирилл Андреевич не был бы собой, если б не отыскал в кармане свежий носовой платок, не смочил бы его водой из графина и не протер бы с большим старанием обе ладони господина Виноградова и манжеты его рубашки. Намеревался позже воспользоваться лабораторией Сапожникова в госпитале и его микроскопом.

И, пока прикидывал, куда бы убрать платок, кто-то из полицейский крикнул:

– Нашли! Предсмертную записку нашли!

Та отыскалась в соседней комнате, на бюро, возле опрокинутой банки чернил. Судя по всему, Игнат Громов находился в номере довольно времени, чтобы ее написать.

«Я все сделал сам, других виноватых не ищите! Шувалову цианид – моя вина. В Кошкина тоже я стрелял. Жаль не попал. Даст бог, с Агафоновым рука не дрогнет. Заслужил! Много они вынюхивали! В монастырь ездили, про послушницу расспрашивали. А то дело старое – племянница, тогда ребенком была, она не виновата! Петр, Алешка, простите меня, коли сможете. Бес попутал: заместо родной крови принял в семью пришлую девку, Ярицкую. Подтвердил ее ложь, в чем теперь раскаиваюсь. Из-за той моей лжи…»

Далее текст определенно имелся – но был залит чернилами, уже засохшими. И едва ли это произошло случайно!

Нетронутой оказалась лишь приписка в конце, сделанная той же рукой и теми же фиолетовыми чернилами.

«Все ради вас, сынки, ради семьи и обеих племянниц», – заканчивал Игнат Громов.

Но что именно попытались скрыть и зачем – так и оставалось непонятным.

К счастью, Кирилл Андреевич с такими проблемами справляться научился еще во время гимназистской своей поры, ибо уже тогда обладал на редкость пытливым и изобретательным умом.

Он обернулся и нашел взглядом с интересом наблюдавшую за ним Соболеву.

– Александра Васильевна, у вас не найдется ли кольца, серег или любого другого украшения с янтарем?

– Нет, к сожалению… – всерьез расстроилась та. Но вдруг сообразила: – может, у Натальи Яковлевны что-то есть? Вы нам поможете, Филипп Николаевич?

– Едва ли… Наталья мало носила украшений…

Снова не слишком-то охотно, но Виноградов, конечно, разрешил поискать в шкатулке жены. О чудо, но янтарный кулон, вполне подходящий Воробьеву, там действительно имелся.

Поднеся лист с запиской к лампе, выкрутив ее на всю мощность, Кирилл Андреевич воспользовался желтым на просвет камнем, как светофильтром для фиолетовых чернил.

Контрастность текста под пятном была совсем небольшая. И все же залитое чернилами окончание фразы теперь вполне можно было прочесть.

«Из-за той моей лжи мне и пришлось на уговоры племянницы поддаться да сделать все, как она велела».

Кирилл Андреевич вслух зачитал текст и вопросительно посмотрел на Виноградова. Тот был растерян совершенно. Такого от своей жены даже он, пожалуй, не ожидал.

* * *

Вскорости после обнаружения записки Игната Громова в гостиницу явились оба его сына: старший, Петр Игнатьевич, и младший, Алексей Игнатьевич – тот самый, с которым Воробьев мысленно давно уж был знаком. Которого, казалось, знал, как облупленного, и с которым успел насмерть рассориться – тоже мысленно, правда.

Хотя всего пару часов спустя уже и не только мысленно…

Разумеется, первым и очевидным его вопросом к сыновьям покойного был – написана ли предсмертная записка рукой их отца?

– Право, я плохо знаю его почерк… батюшка никогда не писал мне в Сорбонну… – ушел от ответа младший.

Чем тотчас вызвал волну подозрений у всякого здравомыслящего человека, в том числе и у Воробьева.

Старший сын тоже ответил неопределенно. Сперва прочел весь текст – въедливо, внимательно, не один и не два раза. А потом ответил, тщательно выбирая слова:

– Да… кажется, это написал наш отец.

– Кажется? Вы не уверены? – прищурился Воробьев. – Если не уверены, то так и скажите, незачем юлить!

– Кирилл Андреевич, я прошу вас, имейте сострадание… – несмело попросила его Саша. – Их батюшка только что погиб при самых ужасных обстоятельствах…

– Не погиб, а покончил с собой! Застрелив перед этим другого человека – и ничуть в том не раскаиваясь! – жестко ответил ей Воробьев. Даже слишком жестко – будто и она в чем-то виновата.

Младший Громов, делая вид, что не может слушать, отошел, отвернулся к стене, сжал голову руками. Саша, с упреком глянув на Воробьева, отошла тоже, тронула Громова за плечо и ласково с ним заговорила. Жалела, видимо.

– Наш отец не мог этого сделать… – глухо отозвался младший Громов. – Это все какая-то скверная ошибка… Петр, ты уверен, что это рука отца?

– Да… уверен. Чья же еще?! – Снова прозвучало не особенно убедительно, но Петр Громов вдруг проявил настойчивость. – Я отлично знаю его почерк. Это определенно написал отец! Просто я так взволнован случившимся…

Он тоже отошел – с высоты окна второго этажа посмотрел вниз, на ужасающую картину.

Младший его примеру не последовал. Он осмотрелся в комнате и вдруг спросил уже персонально у Воробьева:

– Это ее номер? Нашей настоящей кузины?

– Да, их с мужем, – отозвался Кирилл Андреевич.

Виноградов к тому времени отошел куда-то: его допрашивала полиция. В маленькой гостиной с разбитым окном и разбросанными вещами остались лишь двое Громовых и они с Сашей.

Кирилл Андреевич много раз воображал у себя в голове, как сложится разговор с несомненным его соперником – и всякий раз в мечтах своих, Громов сам себя выставлял глупцом и полным недоразумением.

На деле все оказалось не так: глупцом Алексей Игнатьевич определенно не был.

– Мы с братом, разумеется, уже осведомлены обо всех этих сплетнях… – рассказывал он. – Да что там, весь город осведомлен! Каждая собака в подворотне знает, что Татьяна – самозванка. А настоящая наша кузина – будто бы полоумная убийца. Утопила послушницу монастыря, сбежала из дому и развратничала в Париже. А потом вернулась в Зубцов, чтобы конфетами отравить ту, которая украла ее имя. И эту вторую все жалеют: потому как она, хоть и самозванка, но ничего дурного никому не сделала. Со всеми мила, добра, почтительна, а к тому же жертвует на благотворительность школам и больницам. Золото, а не женщина!

– Татьяна и впрямь никому ничего дурного не сделала, – вяло возразил его брат. – Я знаю ее больше десяти лет, и за все время видел от нее лишь добро – самозванка она или нет.

Младший глянул на старшего хмуро, но возражать не стал. Лишь заметил:

– Как бы там ни было, мне бы хотелось встретиться с настоящей Татьяной. Жаль, что мы разминулись. То есть, мы с нею виделись, разумеется – на том сеансе, Александра Васильевна, помните? Но, верите или нет, у меня и мысли не возникло, что женщина под именем Наталья Виноградова – моя кузина! Я совсем не помню ее лица, выходит… А ведь, если это правда, и она действительно останавливалась в Париже в то самое время, покуда и я учился там – мы могли еще тогда столкнуться. Подумать только…

– Да, это странно, что не столкнулись, – не мог не заметить оговорки Воробьев. – Если мне не изменяет память, университет Сорбонны находится именно что в черте Парижа. Вы могли не видеть кузину, но уж точно должны были хоть раз услышать о ней. Не думаю, что фамилия Громова очень уж часто встречается во Франции.

Громов пожал плечами:

– Воля ваша не верить. Должно быть, в разных кругах мы вращались: я все больше пропадал в библиотеках, а не на гуляньях.

– Молодой и небедствующий студент в мировой культурной столице коротал вечера в библиотеках? – с подозрением прищурился Кирилл Андреевич.

Воробьев, правда, и сам за все годы своего студенчества в Петербурге редко выбирался куда-то, кроме библиотек и лабораторий. Однако как развлекались другие студенты, он прекрасно был наслышан! А себя полагал редчайшим исключением из правил.

– Представьте себе, так и было! – возмущенно поправил очки Громов. – Если угодно знать, то батюшка не особенно баловал меня деньгами. Мне приходилось много учиться, самому давать частные уроки, потом я занял небольшую должность в коммерческом банке, чтобы набраться опыта – и лишь изредка удавалось куда-то выбраться с друзьями.

– Ну а после, в Зубцове, вы тоже совершенно случайно не узнали вашу кузину среди прочих гостей? – хмыкнул Воробьев свысока, ничуть ему не веря.

– Не узнал! Да я и помнил Татьяну только нескладным ребенком, совсем девочкой. Мы немало времени проводи вместе когда-то давно: отец даже нет-нет да брал ее с нами на охоту. Но я уже говорил Александре Васильевне, что уехал за несколько лет до того, как случилась та история с исчезновением… Да что я, если даже Петр ее не узнал! К слову, как ты мог не узнать ее, Петр? – вдруг обратился он к брату. – Ты-то старше и должен был хорошо помнить Татьяну в лицо?

– Я всего лишь делал, как велел мне отец… – нехотя отозвался тот.

– То есть, ты все эти годы знал, что эта женщина не твоя кузина… и лгал? Осознано? – понял младший.

Отошел от брата и глянул на него растеряно, как на чужого. До того недружелюбно, что Петр вспыхнул. Голоса не повышал, но в лице изменился и слова выплевывал настолько зло, что и Воробьеву сделалось не по себе:

– А что мне было делать – поднимать бучу?! Если мой отец во всеуслышанье объявил, будто та девица – наша родная кузина, то как я мог утверждать обратное?! Да и, право, какая разница, кто из них наша кузина… Шум, сплетни, скандалы, бесконечные поиски правды – все это лишь бестолку бередит сердца да мешает торговому делу!

– Наш отец лежит мертвый с простреленной головой – а тебя волнует лишь торговое дело?!

– Наш отец и покончил с собой, чтобы это дело не пропало! – гаркнул в ответ Петр. – Чтобы семья по миру не пошла! Чтобы мы с тобой позора избежали! Он-то понимал, что уж лучше мертвый отец, чем…

Он не договорил, успел одуматься и резко замолчал. Бросил взгляд на Воробьева. Нервно дернул шеей, поправил сбившийся в пылу спора галстук и в считанные секунды сделался столь же спокойным да немногословным, как прежде. Только и сказал брату:

– После договорим, Алеша. Сейчас не время и не место.

– Нет уж, договаривайте! – потребовал Воробьев. – Если вам известно еще что-то о вашем отце – вы обязаны сказать!

– Не понимаю, Кирилл Андреевич, вы нас в чем-то подозреваете? – только теперь догадался Алексей и возмущенно поправил очки.

Саша тотчас встала между ними, поспешила его заверить:

– Разумеется, нет, Кирилл Андреевич сгоряча так сказал… – изо всех сил она пыталась сгладить неловкость – чем лишь больше настраивала Воробьева против Громова.

– Да, подозреваю! – Воробьев тоже поправил очки и вздернул подбородок, благо он и ростом был повыше Громова. – Будьте так любезны показать манжеты вашей сорочки – мне необходимо взять смывы на предмет поиска частиц пороха! И вы, Петр Игнатьевич, тоже!..

– Это немыслимо!.. – зло хмыкнул младший Громов – но подчинился.

Подчинился и старший, ибо полиция – особенно после трюка с чернильным пятном – Воробьеву ни в чем не препятствовала.

А вот Сашино расположение Кирилл Андреевич терял с каждой минутой. Он видел это, чувствовал, но будто бесы его надирали – остановиться не мог, цепляясь к каждому неосторожному слову своего соперника.

Хотя и сам уж догадывался, что ни в чем таком младший Громов, ровно, как и старший, не виноват. Это все дикая ревность, которая застила ему глаза.

…Кончилось тем, что Саша в какой-то момент однозначно сказала, что хочет уйти. И проводить ее позволила как раз таки Громову, а не Воробьеву.

– Если вам неприятно возвращаться в дом Тарнавских, Александра Васильевна, вы можете остановиться у нас – матушка будет вам рада, – предложил тогда Громов.

– Нет-нет, не хочу обременять вас в такой час… – отказалась Саша. – К тому же мне очень нужно поговорить с Ольгой. Боюсь, сейчас это необходимо – она так верит своей сестре…

Они ушли. Кирилл же Андреевич, лишь горько проводил их взглядом, уже зная, что на сей раз потерял Сашу, наверное, навсегда… а сам он, вызвавшись быть экспертом и помощником зубцовской полиции, место происшествия сумел покинуть еще нескоро. И даже вскорости о Саше немного забыл, потому как неожиданно обнаружил детали весьма любопытные.

Во-первых, тело Игната Громова лежало лицом вверх. Это значит, он смотрел в комнату, а не на улицу, за окно, перед тем как выстрелить в себя. Не типично. Впрочем, самоубийства это не исключало, тем более что четкие следы копоти и пороховых газов на подбородке Громова определенно имелись, и это однозначно указывало, что ствол ружья упирался в его тело – как и бывает в подобных случаях.

А во-вторых, стреляную гильзу от третьего патрона, как ни искали всем скопом, так и не нашли. Одна, извлеченная самим Громовым после выстрела в Агафонова, аккуратно лежала у него в кармане. Вторая так и осталась в патроннике его ружья. Третьей же – как не бывало.

Полиция быстро смирилась, что гильза, очевидно, выпала из руки Громова да укатилась куда-то в подпол… И Кирилл Андреевич не брался спорить: всякое может быть.

Но когда он отправился в госпиталь к Сапожникову, дабы воспользоваться его микроскопом и попытаться отыскать следы пороха на рукавах своих подозреваемых, сомнения его в факте самоубийства усилились неимоверно…

Первым делом, разумеется, Воробьев бросился тогда в дом Тарнавских: удостовериться, что Александре Васильевне ничего не угрожает. Поговорил с нею недолго, поделился своими догадками и добился обещания, что усадьбы она не покинет – особенно с кем-то из Громовых.

А после, несмотря на поздний час, помчался в Златолесье, к Кошкину.