Глава 26. Портрет

– Знаете, Воробьев, однажды вы непременно встретите чудесную, невероятную женщину. Влюбитесь, души в ней не будете чаять. И она, разумеется, ответит вам взаимностью. От всего сердца вам этого желаю, мой друг! Но будьте уверены: когда вы женитесь на ней – в вашу первую брачную ночь я пожалую к вам на порог с чертовым микроскопом под мышкой и заставлю ехать в соседний город, чтобы помочь мне вести следствие.

– Если вы пожалуете, чтобы спасти мне жизнь – так и быть, я вам это прощу! – парировал Кирилл Андреевич.

Замечание Воробьева было справедливым, если говорить откровенно. Кошкин с изрядной долей скепсиса воспринял весть, будто его жизни что-то угрожает – снова. Из его путаного рассказа и требований немедленно посмотреть в микроскоп он вообще мало что понял. Но счел за лучшее подчиниться и поехать в Зубцов. Все-таки нет-нет, да Воробьев оказывался прав.

День был безумным, сумасшедшим… Письмо от Светланы. Встреча с ней. Венчание, в реальность которого он до сих пор не мог поверить. А потом смерть Шувалова, в которую верилось еще меньше.

И не успел Кошкин хоть сколько-нибудь с этим смириться – явился Воробьев.

Кошкин оставил Светлану с Егоркой, настрого велел не впускать в дом никого, даже священника. И с большой осторожностью принимать воду или еду. А после уехал с Воробьевым. Если он прав, то действовать и впрямь нужно немедля.

Ехали к Тарнавским: Кирилл Андреевич не хотел оставлять Соболеву надолго с этими людьми, и Кошкин вполне его понимал.

Однако Сашу они у Тарнавских не застали. Час был поздний, давно стемнело, и прогуливаться в такое время девушке было не позволительно даже в провинциальном Зубцове. Однако меньше часа назад, по словам Ольги, Александра Васильевна взяла коляску Татьяны, да и уехала. Сказала, что ненадолго.

В доме вообще был кавардак, если уж говорить прямо. Полиция перевернула все вверх дном, слуги прятались по углам, шептались и бездельничали. Дети без призора слонялись по комнатам. Тарнавская, напившись микстур, сказавшись больной, заперлась у себя в спальной и никого не принимала: оплакивала то ли дядюшку, то ли свои порушенные планы. Ее муж засел в библиотеке, весь день писал письма, принимал адвокатов, отдавал распоряжения приказчикам.

Ольга Ивановна – и та вела себя странно.

В столь поздний час она открыла Кошкину и Воробьеву сама. Спать как будто совершенно не собиралась, и даже одета была не в домашнее, а в уличное платье. А под лестницей Кошкин углядел пару набитых до отказа чемоданов.

– Намереваетесь отправиться в путешествие, Ольга Ивановна? – осведомился он.

Та смутилась:

– Нет, что вы… Это не мое! Простите, господа, Тата никак не может вас принять, она больна.

– Понимаю, мы лишь дождемся Александру Васильевну, если вы не против.

Ольга не сумела отказать, а о том, насколько нынче поздний час, она как будто и не думала. Рассеянно пригласила их с Воробьевым в гостиную, дернула за сонетку в надежде, что кто-то все-таки принесет чай. Чай не принесли. Ольга взволнованно ходила из угла в угол, долго боролась с собой и, наконец, взмолилась:

– Степан Егорович, прошу, не обижайте мою сестру! И не наказывайте… Ведь я простила ее! Анатоль простил! И ровным счетом ничего дурного Тата не сделала! Всего лишь назвалась чужим именем – ну что здесь такого?!

Ольга не была совсем уж юной девушкой: пару недель назад весь Зубцов справлял ее двадцать первые именины. И все же рассуждала она как капризный избалованный ребенок. Ее святая вера, что Татьяна ничего страшного не совершила, даже подкупала в какой-то мере.

– Решаю не я, но, боюсь, закон с вами не согласится, Ольга Ивановна, – развел руками Кошкин.

– Мне дела нет до закона! – вспыхнула Ольга. – Тата мне сестра! Ее дети – родные племянники! И уж поверьте, я сделаю все, чтобы Тата ни в чем не была ущемлена: все будет по-справедливости, а не по закону!

И вдруг прикусила язык, поняв, что сказала лишнее.

– Ольга Ивановна, скажите-ка, ведь наследство вашего отца поделено в равных частях между вами и вашей родной сестрой? Родной по закону.

– Родная сестра «по закону» сбежала из дому, чем подкосила здоровье и отца, и матушки! А сбежала она – потому как погубила девушку! И теперь едва не отравила другую… – в глазах Ольги заблестели слезы – самые что ни на есть искренние. – Неужто ваш закон, о котором вы столько говорите, все равно будет на ее стороне? Это немыслимо!.. Это невозможно…

– Закон определенно накажет ее. Каким именно образом – решит суд. После того, как будет доказано, что она и впрямь совершила все то, о чем вы говорите. Вы ведь понимаете разницу между разговорами – словами, сплетнями да обещаниями – и свершившимся фактом?

– Понимаю. Я не дитя! – Ольга обижено шмыгнула носом. – И… что ей за это грозит?

– Умышленное убийство наказывается лишением всех прав состояния и каторгой, – отозвался Кошкин. – В этом случае – если ваша родная сестра будет осуждена, то вы станете единственной наследницей Ивана Громова. Верно?

– Да, единственной, но под опекой Игната Матвеевича, вероятно…

Она осеклась.

Едва ли девушка вроде Ольги интересовалась тонкостями наследования самостоятельно. Нужно думать, ей все это кто-то объяснил.

– Ольга Ивановна, – со всем вниманием обратился к ней Кошкин, – нынче утром, когда Татьяна захотела, чтобы мы все, кроме вас одной, покинули ее комнаты – о чем вы говорили? Она просила поделиться с ней наследством вашего отца?

Ольга вспыхнула, даже раскраснелась от возмущения:

– Нет, разумеется! Тата ни о чем таком меня не просила! Это было мое и только мое решение – переписать на нее все, что ей причитается! Я же сказала, что не позволю, чтобы она, или мои племянники были в чем-то ущемлены!

Кошкин молча переглянулся с Воробьевым – тот встревать не собирался, лишь хмуро слушал.

Говорить что-то Ольге сейчас, переубеждать ее и впрямь, наверное, было бессмысленно. Кошкин только заметил:

– И все-таки припомните – вы сами предложили поделиться наследством? Или же вы о деньгах вовсе не думали, пока ваша названая сестра не затронула так или иначе эту тему?

Ольга снова попыталась с горячностью заступиться за сестру – но Кошкин не дал ей сказать, увел разговор в сторону. Решил, что пускай осмыслит, а не бросается высокопарными словами.

– Не могли бы вы проводить нас в комнату, где Татьяна Ивановна устраивала спиритический сеанс? – попросил он. – Это важно для следствия. Да вам и самой не лишним будет там осмотреться.

– Мне все равно, делайте, что угодно… – хмуро отозвался Ольга. – Но ключа у меня нет: ключ у Таты и… у Анатоля, кажется, был. Я спрошу: если он позволит, то ради бога.

Не дождавшись ответа, она выпорхнула из гостиной и помчалась разыскивать Тарнавского.

Кошкин с Воробьевым снова переглянулись. Оба подозревали, что с мужем Татьяны договориться будет куда труднее, чем с ее доверчивой сестрой…

* * *

Так и вышло. Анатоль Тарнавский гневался, говорил холодно, но едко, переводил леденящий взгляд с одного сыщика на другого и вполне определенно дал понять, что арестовать его жену они сумеют разве что через его труп.

Увы, не всякий муж даже самой верной, любящей и добропорядочной женщины станет ее защищать столь яростно… В выборе супруга Тарнавская уж точно не прогадала.

К счастью, арестовывать ее Кошкин не собирался, да и делать это было как будто не за что: эта удивительная женщина не совершила ничего, что прямо бы нарушало закон. «Всего лишь» называлась чужим именем, как сказала ее сестра – но самой лже-Татьяне это грозило не более чем некоторым денежным штрафом.

…Тарнавский же и угрожая, оставался невозможно вежливым. Разве только упрекнул Ольгу, что впустила незваных гостей да потребовал уйти к себе.

Но тут уж Ольга Ивановна проявила характер:

– Нет, я не уйду, Анатоль! Я хочу понять, что здесь происходит! Уверена, Степан Егорович разберется во всем!

– По крайней мере, постараюсь, – заверил Кошкин. – А ведь и вам, господин Тарнавский, стоит последовать примеру Ольги Ивановны, прекратить прятать голову в песок да изображать, будто вы довольны вашей женой и положением дел. Тем более что всякий, кто говорил с вами хоть минуту, понимает, что это не так. Ведь вам противно все, чем она занимается – ее гадания и сеансы, в том числе. Однако она вынудила вас стать ее сообщником по обманам, ведь так?

Тарнавский раскраснелся в гневе своем, и ей-богу Кошкин опасался, что сейчас он станет вызывать его на дуэль…

– Она моя жена – как мог я не быть ей помощником во всем?! И, разумеется, она делала это все не по своей воле – ее принуждали, как вы не поймете! Этот ее дядюшка и принуждал! Ради его бизнеса, ради того, чтоб сподручнее было вести дела с партнерами! Бог его знает как, но Татьяне всегда удавалось с ними сладить, даже если у самого Громова не выходило!.. – И уже тише, будто бы сдавшись, повторил: – Она моя жена… какой бы она ни была, я ее не оставлю…

Тем не менее Тарнавский, будто разом растеряв весь пыл, согласился впустить их в комнату для спиритических сеансов. А после и сам рассказал о соседствующей с ней «слуховой», снабженной столь мудреными механизмами, что Воробьев надолго в ней застрял, с любопытством разглядывая и передвигая рычаги.

– Все идеи всегда принадлежали ей, Татьяне, – рассказывал Тарнавский меланхолично наблюдая за сыщиками. – Она не знала, кажется, ни одной формулы или физического закона, но легко могла изобразить на листе бумаги, как, куда и в каком количестве должен поступать воздух, чтобы создавалась видимость призрачного сквозняка. Претворением ее идей в жизнь занимался я. Заказывал машины, когда у местных мастеров, когда выписывал из Европы – благо денег на то ее дядюшка не жалел.

– Игнат Громов тоже знал обо всем, вы уверены?

– Разумеется, – поморщился Тарнавский. Любое упоминание Громова было для него болезненным. – Это шло в пользу в первую очередь ему, я же сказал! И не редко он сам погружался во все детали: в сеансах не участвовал, но слышал и наблюдал со стороны. И, конечно, во всем содействовал моей жене.

– Подготовкой к последнему сеансу… тому, что был на именины Ольги Ивановны, занимался он или вы?

– Он, – Тарнавский со злостью сжал челюсти. – Ходил по двору, отдавал всем вокруг распоряжения, будто бы это его дом, а не мой. Требовалось много воды… уж не знаю, что именно задумала в тот раз Тата. Кажется, вызывала призрак утопленницы, оттого и вода, дождь в окно – все такое… право, я не вникал особенно.

– С водой помогал именно Игнат Громов? – еще раз, отдельно заострив внимание, спросил Кошкин.

И снова Тарнавский подтвердил.

А ведь Егорка когда-то обмолвился Кошкину, что мужской голос, отдававший в то утро распоряжения насчет воды, он слышал позже – ночью, в грозу, во время любовного свидания обладателя голоса с некой женщиной, утверждавшей, что «Тата ничего не расскажет, поскольку у нее самой рыльце в пуху».

Если Тарнавский сказал сейчас правду, то, очевидно, Егорка слышал именно Игната Громова.

Громов был женат, конечно, но, право, кого и когда это останавливало?..

А вот женщина, его любовница – кто она?

Прежде Кошкин полагал, что Татьяна Тарнавская той женщиной не может быть никак – ведь говорили о Тате, как о третьем лице. Однако теперь, зная, что было две Таты… Скверная ситуация. Скверная, прежде всего, для Тарнавского.

И разговор их, очевидно, касался не любовных утех или факта измены. Нет, оба они знали, кто настоящая дочь Ивана Громова; и оба имели основания опасаться, что та возьмет, да и заявит о своих правах. Громов опасался чуть больше – оно и понятно, но Тарнавская сумела его убедить, что племянница побоится заговорить.

Собственно, она и не ошиблась: уже взрослая женщина, Тата Громова снова предпочла смолчать, сбежать да спрятаться, чем ответить за свои поступки.

Говорить всего этого Кошкин Тарнавскому, разумеется, не стал. По крайней мере, не теперь.

Он спрашивал Анатоля о чем-то, внимательно слушал его объяснение Татьяниным фокусам – и видел, что Ольга, затаив дыхание, очень бледная, тоже вдумчиво слушала их. Лишь иногда она качала головой и безотчетно начинала разглядывать рычаги и механизмы – будто бы желая убедиться, реальны ли они. И они были реальны – в отличие от большинства того, о чем говорила ее названая сестра.

На том сеансе, помнится, едва ли кто-то, кроме Ольги, верил Татьяне больше, чем она.

Впрочем, ведь сам Кошкин тоже почти поверил – один раз…

– А женское лицо? – спросил он напряженно. – Призрачное лицо с зелеными глазами – что это было?

– Женское лицо? – Тарнавский пожал плечами. – Кажется, я понимаю, о чем вы…

Он позвал сыщиков к шкафу, устроенному в «слуховой», и сноровисто начал перебирать разнообразный реквизит. Что Кошкина удивило, так это целый ворох платков – обыкновенных газовых платков… зачем-то разукрашенных красками. Да не просто разукрашенных: рассмотрев один, Кошкин понял, что на нем нарисовано лицо. А потом нашел и тот самый платок – с изображением бледного женского лика в обрамлении темных волос. С зелеными «русалочьими» глазами…

– Я слышал о таком фокусе, – хмыкнул Воробьев. – Полупрозрачный платок с лицом или фигурой «призрака» подвешивают под потолком в темной комнате, и под струями сквозняка, при верной постановке света, начинает казаться, будто призрак движется. Приближается, отдаляется, летает по комнате – что угодно. Для пущего эффекта платок могли намочить – вот вам и прикосновение влажной руки утопленницы.

Кошкину не верилось. Сейчас, в ярком освещении, было очевидно, что лицо нарисовано, и то весьма схематично. Походило на лицо Светланы лишь цветом волос да глаз. Может еще самыми общими чертами, но никак не было точным ее портретом! Однако тогда, на сеансе, он мог бы поклясться в обратном… Морок, не иначе.

И как все-таки легко обмануть человека, даже самого, казалось бы, здравомыслящего. Что говорить о тех, кто и так всем сердцем хочет верить в чудо.

– Нарисовали ваши сыновья, очевидно? – глухо спросил Кошкин.

– Да. Лица Игнатка рисовал – совсем недавно начал. Новая придумка Татьяны: на гостей это всегда производило впечатление. Тата или Громов описывали, что нужно, а он с удовольствием выполнял… не понимая, конечно же, для чего это.

– Господи, вы даже детей втянули! – ужаснулась Ольга.

А после извинилась и убежала в слезах – не вынесла.

Кошкин же подумал, глядя ей вслед, что в этот раз, наверное, лицо Светланы описывал юному художнику сыщик Агафонов. Лишь он видел Светлану вживую, но не сама Тарнавская, и не Игнат Громов.

Детей же эта парочка и впрямь втянула по-полной… Записку с угрозой после именин Ольги, думается, тоже написал один из сыновей Татьяны. Да и лекарство в чемодане Сапожникова испортил кто-то из мальчиков по увещеванию опять же Громова. Для детей это игра, и не более. Несомненно! Хоть Кошкин и не понимал пока, почему в этом Громов пошел против Татьяны.

Она устроила спектакль, чтобы Кошкин впечатлился да отправился в монастырь, где Светлана рассказала бы ему о своей новой знакомой, убившей послушницу. Громов же готов был пойти на убийство, лишь бы этой встречи не допустить… Отчего так?

Неужто Воробьев прав, и виновны не только эти двое?

* * *

Ольгу чуть позже сыщики нашли в библиотеке. В слезах, шмыгая носом, она нервно перебирала страницы альбома для фотокарточек – будто что-то искала.

– Здесь должно быть одно фото… очень старое. Наше с сестрой. Его делали на мои шестые именины – тоже в июле, незадолго до исчезновения Таты. Она старше на целых десять лет, и всегда, сколько ее помню в то время, она больше любила книжки со сложными названиями, чем игры да разговоры. Но на той фотокарточке… точнее перед тем, как нас запечатлел фотограф, мы с Татой смеялись, веселились, обнимались, как настоящие сестры… и она мне подарила свой букварь. Тот самый, по которому сама училась когда-то читать. На карточке я улыбалась и прижимала букварь к груди – прекрасно это помню! Я каждый день смотрела на ту карточку – каждый день все два года, пока ее не было… А теперь этой фотокарточки нет, Степан Егорович. Я давно ее искала, да так и не смогла найти. Ее нет. Наверное… новая Татьяна убрала ее куда-то. Наверное, даже сожгла. Оставила лишь самые ранние фотокарточки сестры, по которым ее невозможно узнать, а все поздние, убрала или заменила на свои собственные гимназистской поры. Она будто стерла все, что могло кому-то напомнить о моей настоящей сестре… Как она могла?! Ведь я так верила ей!

Кошкин не сумел ответить. Но, к счастью, кое-что понимать про свою лже-сестру Ольга уже начала. Она была наивной девушкой, доверчивой и довольно легкомысленной. Но вовсе не глупой: значит, поймет и остальное.

У него самого была уйма вопросов к Ольге:

– Эта женщина говорила, что гостила в доме еще при жизни вашего отца, и будто ваши родители сами уговорили ее занять место их дочери. Вы полагаете, это правда? Можете вспомнить, когда именно появилась ваша названая сестра.

– Я мало что помню, я была совсем ребенком… – покачала головой Ольга. – Помню, что батюшка умер внезапно – доктора сказали, от разрыва сердца. Это был немыслимый удар для всех нас. И для матушки особенно. Она не вставала несколько дней, а на похоронах ей сделалось совсем дурно. Прямо в церкви. Тогда-то Татьяна появилась, будто из ниоткуда, бросилась к нам через толпу, стала обнимать матушку, говорить, что «это я, Тата, я вернулась…». Плакала, просила прощения… Она казалась такой искренней тогда, что я, разумеется, тотчас ей поверила…

– А ваша матушка? Она поверила?

– Да! Не сразу… там, в церкви, она долго вглядывалась в лицо Таты, будто бы пыталась узнать. А Тата все говорила и говорила… вспоминала какую-то их совместную поездку к родственникам, какие-то мелочи из прежней жизни. И матушка поверила ей, да. К тому же… у мамы под конец жизни сильно испортилось зрение. Или она просто очень хотела поверить. Но она назвала ее дочкой и сказала, что, раз та вернулась, то теперь все будет хорошо. И ведь здоровье матушки и впрямь пошло на поправку! Она дозволила Татьяне вернуться в дом и занять прежнюю ее комнату. Матушка прожила после еще три года, и даже застала венчание Таты с Анатолем. Разве что внуков не увидела. Все это время они с Татой были очень близки… и матушка никогда не забирала назад своих слов, о том, что признала ее дочерью. И даже перед смертью сказала, что она скрасила ее последние годы. Неужто и мама обманывала всех, Степан Егорович?

– Если и обманывала, то не со злым умыслом. Ваша названая сестра умеет нравиться людям, умеет вызвать их расположение. Должно быть, ваша матушка полагала, что родную свою дочь не увидит уже никогда – оттого приняла в дом несчастную, как ей казалось, сироту. А что же прочие родственники? Ваш дядя, соседи, друзья семьи, прислуга? Они-то помнили прежнюю Татьяну! Не могли не помнить!

– Да, наверное… но ведь разговоры о том, будто Тата самозванка – они никогда и не стихали. По сей день это главная сплетня города. Многие о том шептались, а кто-то и заявлял во всеуслышание, приводил некие доводы…. Господи, я только теперь поняла, почему отлучили от дома старую нянюшку, которая вырастила нас с Татой… и дворника, и горничных, которых я знала с малолетства. Она ото всех избавилась со временем… Я всегда злилась, старалась опровергнуть эти сплетни – а Тата сама же меня и успокаивала, просила не гневаться. Мол, пустые разговоры ни на что не влияют: важней, что и я, и матушка при жизни, и наш дядя твердо стояли на том, что она и есть пропавшая Татьяна Громова. А ведь дядя, Игнат Матвеевич, был главою семьи, главою всего льняного дела в Зубцове, да и за его переделами… Конечно, не много находилось желающих с ним спорить. Уж, право, не знаю, с каким умыслом дядюшка сам подтвердил обман Татьяны…

Кошкин и сам не вполне это понимал. И у Громова уже не спросить – остается лишь догадываться.

– Ольга Ивановна, утром, когда вы покинули комнаты сестры, она с кем-то говорила после? Наедине.

– С дядей… – нехотя, наверное, понимая, что значит, ответила та. – Но они очень недолго говорили, я даже видела, как он выходил. Был сам не свой… и тотчас уехал.

По времени, названному Ольгой, выходило, что Игнат Громов как раз успел бы побывать в собственном доме, взять охотничье ружье и поехать в гостиницу. Да только причин Громову убивать Агафонова Кошкин, как ни старался, выдумать не мог. Зато у лже-Татьяны этих причин хватало с лихвой…

Она чем-то была крайне обязана Агафонову. Обязана настолько, что вынуждена была ввести его в свой круг, принимать в собственном доме наравне с другими гостями. Пообещать руку Ольги его сыну, в конце концов! Неужто он знал о ней что-то, огласки чего она не могла допустить?

Понять, что именно знал Агафонов, неожиданно сумел Кирилл Андреевич, благодаря известной его дотошности.

Покуда Кошкин с Ольгой разговаривали, Воробьев листал все тот же семейный фотоальбом. И вдруг, нахмурившись, протерев очки и надев из снова, он долго и пристально стал разглядывать одну из карточек. А потом хмыкнул, вынул из альбома и предъявил ее Ольге.

Это была карточка общего плана: множество роскошно одетых господ и не менее роскошных дам – в мехах, жемчуге и перьях – праздновали что-то в ресторане с бокалами шампанского в руках. Была среди гостей и Тарнавская – юная, не старше двадцати лет, и ослепительно красивая здесь.

– Это карточка из свадебного путешествия Таты и Анатоля, – пожала плечами Ольга. – Они ездили в Европу – Варшава, Берлин, Париж. Уйму подарков для меня привезли, платьев и украшений…

– Свадебного путешествия, говорите? – еще больше развеселился Воробьев. – А где же счастливый муж Анатолий Павлович? Не вижу его на снимке, сколько не искал.

– Он просто не попал в кадр, – запросто отозвалась Ольга – видимо, сестра научила так отвечать. – Стоит где-то сбоку. Но Татьяне все равно нравилась эта карточка: ее прическа и то, как чудесно она выглядит.

Воробьев покивал.

– В каком году, говорите, они поженились?

– 1883… нет, в 1884! Определенно. Матушка еще была жива.

Воробьев снова покивал и с прищуром посмотрел на Кошкина – но тот и сам пока не понимал, что товарищ углядел такого особенного.

– Вам известно, Ольга Ивановна, что означает эта надпись на плакате под потолком ресторана? «Bonne decennie!»

Кошкину пришлось напрячь зрение, чтобы прочесть крохотную надпись в самом углу фотокарточки… И впрямь «Bonne decennie!».

– Они ведь застали Рождество и встречу нового 1884 года в Париже, – рассеянно объяснила Ольга. – Это новогоднее поздравление по-французски…

– Поздравление с Новым годом звучит «Bonne annee!», – грубо перебил ее Воробьев. – Здесь же написано «Bonne decennie!» – «С новым десятилетием!». Господа на сей карточке празднуют первый год нового десятилетия. Первый, а не четвертый! 1881 год, это же очевидно!

– Простите, я почти не знаю французского… – совсем смутилась Ольга и, кажется, все равно не поняла.

– Ольга Ивановна, ваша сестра, – попытался объяснить Кошкин, – ваша настоящая сестра исчезла и якобы сбежала в Париж в конце 1880. Но на фото этой же поры в Париже не она, а женщина, имя которой при рождении – Наталья Ярицкая. Боюсь, Ярицкая не только присвоила имя вашей сестры, но и оговорила ее, чтобы та не имела никакого морального права вернуться.

Ольга рассеянно хлопала ресницами, глядя на фото, и пыталась осмыслить услышанное. Кошкин же пока отозвал товарища в сторону.

– Молодчина, Воробьев! – более чем искренне похвалил он. – Только не радуйтесь столь откровенно – поводов для радости не так чтобы много. Заметили, что край фотокарточки обрезан?

– Да! – живо подхватил Кирилл Андреевич. – Кто-то был там, стоял рядом с ней. И думается мне, вовсе не Анатоль Тарнавский, а тот самый любовник-преподаватель. Ох, женщины… способны годами хранить компрометирующее их фото, лишь потому, что на нем они чудо, как хороши!

– Но она в ту пору и впрямь была чудо, как хороша… – справедливости ради заметил Кошкин.

– Не в моем вкусе, – пожал плечами Кирилл Андреевич. Оглянулся на Ольгу, которая навряд ли их слышала, и спросил: – Полагаете, эта лже-Татьяна была любовницей Игната Громова?

– После ее внезапного воскрешения в Зубцове? Наверняка. Не вижу иных причин Громову покрывать ее ложь все эти годы, а теперь еще и пойти на убийство.

Все говорило о том, что той ночью на конюшне Егорка слышал именно Громова с Тарнавской, и вывод о любовной их связи напрашивался сам собою. Связь та началась, должно быть, еще до замужества лже-Татьяны и длилась годами, а Громов поначалу счел ситуацию весьма выигрышной для себя. Молодая красивая любовница была еще и наследницей его брата – наследницей сговорчивой и всем ему обязанной. И наследницей номинальной, ведь всю власть, все капиталы, и свою долю бизнеса, и долю сестры – она совершенно добровольно передала во владение «дядюшке». А после еще и помогала в том бизнесе, внушая его партнерам нужные мысли. Наверное, прошли годы, десяток лет, прежде чем Игнат Громов осознал, что зависит от этой женщины всецело. Что начни она говорить… поведай о правде, связывающей их – он сам, его семейство и его бизнес пойдут ко дну куда скорее, чем она, ловкачка, вся жизнь которой – ширма для прикрытия многолетней аферы.

Квинтэссенцией всех ошибок Игната Громова и стало нынешнее утро, когда его любовница потребовала поехать в гостиницу с ружьем и уничтожить корень ее проблем да беспокойств. Нет, не директоршу Виноградову, которая по ее задумке должна была быть обвинена в убийстве, или же просто тихо и навсегда скрыться, не смея никогда назвать настоящего имени.

Да и их с Воробьевым Тарнавской вроде как убивать не за чем. Они ей, скорее, помогали, чем мешали, если уж говорить прямо. К тому же, Воробьев тем утром громко и во всеуслышанье заявил, что сейчас же отправится на вокзал в Ржев – в попытках догнать Виноградовых… В номере гостиницы никого их сыщиков в этот час оказаться было не должно.

Нет, более всего Тарнавскую беспокоил именно Агафонов – теперь, увидев фотокарточку из Парижа, Кошкин всецело осознал, насколько, он ее беспокоил. Ведь пятнадцать лет назад тот проводил следствие и не мог не знать, кто именно называется именем Татьяны Громовой. Однако правду эту он от отца Татьяны скрыл, бог знает по каким причинам. Возможно, потому что искать пропавшую купеческую дочку в Париже во всех смыслах интересней и выгодней, чем искать ее в тверском захолустье. А возможно, потому что лже-Татьяна ему что-то пообещала. Уговаривать она умеет. Как бы там ни было, за молчание да содействие Агафонова пришла пора платить, и платой, очевидно, стало замужество Ольги за его сыном.

Выполнять же обещание Тарнавской, разумеется, не хотелось. Это положило бы конец добрым ее отношениям с сестрой, да еще и вынудило бы иметь под боком того, у кого ей до конца жизни придется быть на крючке.

Как был у нее самой на крючке Игнат Громов.

– Очевидно, что бы там ни думала Тарнавская, Игнат Громов точно был не против забрать с собой и мою жизнь, и вашу, Воробьев. Он стрелял в нас обоих. Видимо, слишком рьяно мы взялись за следствие, и едва ли ему хотелось бы, чтобы всплыла правда о его племяннице. Выходит, для этого он сперва пытался вынудить меня уехать, а потом и убить.

– Это не он стрелял в вас, я же объяснял! – раздраженно отмахнулся Воробьев.

Об этом они говорили и в Златолесье, и в дороге, но Кошкину по-прежнему объяснений товарища казались надуманными. Как и присутствие в истории кого-то третьего. Для крохотного да тихого города Зубцова и парочки Громова с Тарнавской хватало с лихвой…

– Смерть Агафонова, без сомнений, на его совести, но, полагаю, что Громов и в себя не стрелял, не только в вас! – стоял на своем Кирилл Андреевич. – Это сделал человек, который тоже неплохо владеет охотничьим ружьем, но, видимо, не столь хороший охотник, как старший Громов. Немаловажный момент: в отличие от Громова этот человек опасался именно вашего разговора со Светланой Дмитриевной, а не просто вашего расследования прошлого Тарнавской! Он выстрелил в вас у самого монастыря, когда очевидным стало, что беседа ваша неизбежна. Хотя мог бы избавиться от вас куда раньше, согласитесь – вы полдня ехали по лесу в одиночку.

Из-за присутствия рядом Ольги Ивановны говорили крайне тихо, искоса поглядывая на нее, и избегая прямо называть имена и события.

Что такого Светлане могла рассказать ее случайная знакомая из поезда, оставалось лишь гадать… О том говорили еще в Златолесье, и Светлана никаких компрометирующих кого-либо деталей припомнить не смогла – разве что косвенное признание Виноградовой в преступлении. Воробьев все-таки сумел ухватиться за одну крохотную деталь, и на основе ее сделал целый многозначительный вывод… ну а Кошкин полагал, что приятель попросту ошибается. Что стрелял в него именно что Игнат Громов, а все прочее – нелепое совпадение.

Однако Воробьев запальчиво рассуждал вслух:

– Что-то Виноградова рассказала Светлане Дмитриевне – что-то такое, что ставило бы под удар все! Потому, как только обозначилась угроза вашей будущей встречи – еще на именинах Ольги Ивановны – этот человек задумал от вас избавиться. Тогда еще не в физическом плане. Он надеялся, что вы просто уедете. Записка с угрозой, должно быть, и правда дело рук старшего Громова и кого-то из мальчиков, но цианистый калий в лекарство Шувалова подмешал кое-кто другой. Надеялся, что после смерти Платона Алексеевича вам станет не до расследования прошлого Татьяны Тарнавской, или же, если вскроется факт наличия яда – вы станете первым подозреваемым в убийстве, и тогда вам будет тем более не до монастыря. Полагаю, убить вас он собирался лишь в крайнем случае. Убийство – это всегда разбирательство, следствие, официальные допросы, поиск старых документов. А этому человеку, как вы понимаете, очень бы не хотелось, чтобы кто-то копался в его документах и ворошил его прошлое. Потому-то он выстрелил в крайнем случае, и, скорее всего, намеренно выстрелил в воздух, а не в вас – чтобы смерть вашу списать на случайность. Это ведь лес, там нередко охотятся. А лошадь испугалась и понесла. Нелепая случайность, якобы!

Но Кошкина это не убедило:

– Не вижу причин, почему бы все то же самое не сделать Игнату Громову, – пожал он плечами.

– Да как же не видите?! – начал выходить из себя Кирилл Андреевич, начал повышать голос и гневаться. – Ведь я на пальцах вам все объяснил! Давайте еще раз…

Выслушивать его снова Кошкину не пришлось: с улицы донесся скрип подъезжающего экипажа, и Ольга, как подстреленная, вскочила и бросилась к окну.

– Саша вернулась… – пояснила она, но как будто немного расстроенным тоном.

– Неужто кого-то еще ждете в такой час? – едко поинтересовался Кирилл Андреевич. И тоже подошел к окну.

– Нет, кого я могу ждать?.. Но Саша не одна. О, Господи…

Она ахнула и, не договорив, побежала из библиотеки прочь – должно быть, встречать приехавших.

– Не поверите… – объяснил за нее Воробьев, изо всех сил разглядывая кого-то в окно. – Александра Васильевна привезла Виноградову! То есть, настоящую Татьяну Громову. И не только ее одну…