Глава 27. Побег

Во всем Зубцове, кроме мошенницы Тарнавской и покойного теперь уже Игната Громова, оставался лишь один человек, который не мог не понимать, кто есть кто, и чье слово имело вес. Настоятель Успенского собора и священник Михаил Осипов. Он не мог не понимать, что женщина, выдающая себя за прежнюю его невесту, подругу детства и юности, с которой он был сговорен, сколько себя помнил – это вовсе не Татьяна Громова, и она даже не особенно на нее похожа.

И, тем не менее, все эти годы молчал.

Тата Громова бросила тогда еще семинариста Осипова и сбежала из города – чем, вероятно, оскорбила его не меньше, чем собственных родителей. И все-таки спустя годы, обвиненная во всех мыслимых грехах – она осмелилась просить приюта и помощи именно у отца Михаила.

Саша осознала это, поняв, что кроме как к бывшему жениху Виноградовой податься больше просто некуда. Тем более что, по словам Кирилла Андреевича, та и прежде искала встречи с батюшкой возле Успенского собора.

И Саша не ошиблась.

– Я видел, конечно, с первого дня видел, что она – не Татьяна, – не собирался отрицать батюшка. – Знать, слишком зол был, вот злость мне и затмила разум. Посчитал за лучшее, ежели солгу. Даже когда матушка Татьянина жива была да спрашивала у меня совета, сказать ли людям правду, или умолчать да оставить сироту в доме, как родную дочку – каюсь, взял грех на душу. Сказал, что ради благого дела, можно и солгать. Поклялся все сохранить в тайне – ровно до той поры, как настоящая ее дочь объявится. А ведь я и не думал, Тата, что когда-нибудь это случится…

Они – бывшие жених да невеста – сидели теперь в просторной гостиной дома Тарнавских и подглядывали друг на друг отнюдь не с ласкою и дружелюбием. Много меж ними было и обид, и разочарований, и взаимных упреков, и недосказанностей. И все ж таки понимали друг дружку они куда лучше, чем все прочие в этой комнате.

Ольга Ивановна смотрела на сестру с нескрываемым гневом, каждым словом пыталась уколоть. Тарнавский помалкивал, но уж точно не ждал от ночных гостей ничего хорошего: впустил лишь потому, как этот дом сей женщине принадлежал в куда большей мере, чем ему самому.

Тарнавская не изволила покинуть своих комнат и теперь.

Кошкин же, Воробьев и Саша просто ждали объяснений, надеясь хотя бы теперь услышать правду.

Кошкин видел эту женщину лишь единожды – на спиритическом сеансе. Сейчас на ней не было огромных отвлекающих внимание очков, да и общий ее облик уже не казался комичным. Волосы – темные, жидкие, то ли с проседью, то ли с рыжиной – стянуты в строгий учительский пучок. Черты лица резкие, иссушенные. Она была младше Тарнавской на два года – но с виду казалась куда старше. Должно быть переживания прошедших пятнадцати лет дались ей тяжелее, чем бывшей подруге.

Разве что глаза – и цвет их, и разрез, и величина – были один в один, как у Ольги Ивановны, не оставляя уж сомнений в их родстве.

– Я знаю, что виновата во многом – да во всем практически… – затравлено переводя взгляд с оного своего обвинителя на другого, начала, наконец, рассказывать Виноградова. – Однако единственно верным своим побуждением я по сей день считаю то, что я всеми силами пыталась избежать нашей с вами женитьбы, Михаил Александрович. Счастья мне бы с вами не было. Возможно, привычка, но не счастье. Да и разве сумела бы я стать вам лучшей женой, чем нынешняя ваша матушка?

Неожиданно прямо и твердо она посмотрела на бывшего своего жениха, и тот, поколебавшись, невесело кивнул:

– Что уж теперь говорить, Татьяна Ивановна. Я вас давно простил. Как сложилось, так сложилось. А вы-то сами были счастливы эти годы?

– Да, была! – столь же твердо и не раздумывая отозвалась Виноградова. Вымучено улыбнулась и без голоса повторила: – Была…

– Ох, как чудесно! Все были счастливы, и все друг друга простили! – нервно усмехнулась Ольга. – Что ж, я рада за вас, Татьяна Ивановна, только я вас не прощу! Никогда! Так и знайте… – Голос ее зазвенел слезами, и она вскочила с места от избытка чувств, принялась ходить по комнате. – Я все могу понять, Тата! И навязанный брак. И даже побег! Но когда папенька умер, когда матушка заболела, когда невесть кто стал зваться моей сестрой – ты даже тогда не вернулась!

– Я вернулась… – слабо возразила ей Виноградова. Чем, признаться, удивила всех. – Узнала из газет о кончине отца и поехала к вам. Оля, поверь, к тому времен уже в полной мере осознала, что натворила, и давно мечтала вернуться… а батюшкина гибель заставила меня сделать это немедля – я была готова к любому наказанию тогда.

– Неужто?! И что же ты – вернулась и из-за угла за нами наблюдала?

– Почти что… Я была готова ко многому, Оля, но не к тому, что во дворе собственного дома меня встретит гимназистская моя подруга. И не к тому, что она скажет. Она заверила, что имя свое и добрую репутацию я уже потеряла – отец умер из-за меня, а мать и сестра знать меня не хотят за мое предательство. Что весь Зубцов ненавидит прежнюю Татьяну Громову и ни за что не примет назад. Сказала, что все что у меня пока осталось – это имя Натальи Ярицкий. Ее имя при рождении, ее документы. Я могла бы и дальше жить под ее именем, как уже жила два года. Однако она пообещала, что, если я буду настаивать на своих правах – я лишусь и этого…

Виноградова запнулась, будто бы раздумывая, стоит ли говорить следующее. Опасливо бросила взгляд на Анатоля Тарнавского – но все-таки договорила:

– Дело в том, что Наталья Ярицкая к тому времени была уже замужем. Не я – она. Но венчалась она под именем, которое мне отныне принадлежало. Их с возлюбленным поженили где-то в Европе, в маленькой греко-православной церкви, ее и найдешь-то с трудом… Никто об этом не знает, и в России брак могут даже не признать – если не придать его огласке нарочно. А она пообещала это сделать, если я не стану сидеть тихо да не высовываться. И… у меня не хватило ни сил моральных с нею бороться, ни коварства… я просто сдалась и уехала.

Тарнавский пошатнулся. Заметно было, что и его весть подкосила неимоверно. Но он взял себя в руки и лишь горделивее вскинул голову. Промолчал.

Воробьев же, вовсе не чувствуя накала страстей, победно улыбался и с гордостью поглядел на Кошкина. На том и основывалась его грандиозная идея: будто бы Светлана между делом обмолвилась своей новой знакомой из поезда, что недавно сумела добиться развода – и Виноградова оттого ею так заинтересовалась. Ведь допускала, что развод может понадобиться и ей.

И тем более становилось понятно, отчего Татьяна Громова так не торопилась обвенчаться с Виноградовым…

Одной только ее сестре как будто не было дела до чьих-то браков:

– Как ты вообще могла нас бросить и сбежать, Тата? Ради чего? Ради мужчины?! – выговаривала она сквозь слезы.

– Нет, что ты! – возразила Виноградова. – Напротив, я мечтала брака избежать. Не желала быть зависимой от кого-либо, даже от воли родителей. Тем не менее у меня никогда не хватало духу бороться… В тверской гимназии у меня появилась подруга. Дальняя родственница по матушкиной линии – в Зубцове они, кажется, и не бывали ни разу. Наталья. Тата. Нас так и звали – две Таты. Я очень к ней привязалась, безумно! Верила ей, мечтала быть на нее похожей и внешне, и характером. Она была смелее, обаятельней, удачливей, сообразительней… где-то и мудрей, пожалуй – мне так казалось в пятнадцать лет. А уж какие идеи ей приходили в голову! Меня это восхищало. А потом родители объявили мне о скорой моей свадьбе. Тянуть было нельзя: Михаил Александрович учился в семинарии и должен был жениться до окончания ее. Родители меня торопили, даже доучиться не позволили. Разумеется, я рассказала все Наталье по-дружески – собиралась лишь поделиться горем, да и все. Простите, батюшка, но ведь я мечтала совсем о другом в те годы, а не о браке да семье. Мечтала продолжить учебу, уехать в Москву, поступить на курсы… И Наталья вдруг предложила выход. Ведь и ее родители принуждали к тому, чего она не хотела. У Таты был возлюбленный… молодой студент. Он давал мне частные уроки по естественным наукам, приезжал на дом – а жила я в Твери у Ярицких. Так они и познакомились. Я была поверенной их тайного романа, если годно… И он вовсе не был женатым на тот момент: эту ложь она выдумала позже, чтобы очернить меня еще более. Но тогда Наталья влюбилась – просто потеряла голову. Хотела сбежать с ним в Европу, и не таила этого от меня. Только не знала, как все провернуть: ее матушка была классной надзирательницей в нашей же гимназии, а батюшка безумно строгим, жестоким человеком. У Натальи было непростое детство, тяжелое. Я немного смыслю теперь в воспитании и понимаю, что с таковыми родителями, как у нее, дети или растут сломленными – тихими, забитыми, безмолвными тенями. Или, напротив, учатся ловко подстраиваться, казаться таковыми, какими их хотят видеть, и потихоньку, исподволь, добиваться своего. Учатся манипулировать – быть лживыми, изворотливыми, могущими изобразить что угодно. Не даром Наталья думала когда-то пойти в актрисы – о, как она играла! Несомненно, она добилась бы высот, если б не дворянская гордая кровь да требования родителей, которые не позволяли и мыслить о подмостках. Она нашла своим талантам другое применение. Узнав о моей беде, она как будто предложила помощь. Мне так казалось на тот момент. Наталья ведь была немного старше, и уже окончила гимназию. Имела на руках аттестат пусть и не с такими блестящими оценками, какие могли быть у меня – но аттестат вполне пригодный, чтобы поступить на место гувернантки, например. Родители этого от нее и требовали. И тогда Наталья предложила мне, раз она все равно уезжает с любимым из страны – взять ее имя, ее документы и поехать работать гувернанткой вместо нее. Та семья жила в соседней губернии, они знать не знали, как выглядит Наталья Ярицкая, которую им рекомендовали. Только и знали, что она среднего роста и темноволоса. Тогда-то Наталья и научила меня, как хоть сколько-нибудь затемнить мою рыжину. Увы, это ее русым волосам придать медный отлив поможет обыкновенная хна. Избавиться же от рыжего цвета я чем только ни пыталась все эти годы… – она вымучено улыбнулась. – Наталье даже в этом повезло. Ну а я, не видя иного выхода, согласилась стать гувернанткой. Полагала, что Тата делает мне огромное бескорыстное одолжение… Разумеется, оно не было бескорыстным: в отличие от меня, губить свою репутацию моя подруга не собиралась, и не желала, чтобы слухи о ее побеге дошли до живых тогда еще родителей. Так я и жила два года в гувернантках, не ведая, о истинных мотивах Натальи и даже пересылая ей письма от родителей и свежие новости…

– С женщиной по имени Фотиния в поезде вы говорили о ее разводе? – не упустил возможности спросить Воробьев.

– Мы много, о чем говорили… – ушла от ответа Виноградова. – Конечно, я никогда не забывала о словах Натальи, будто она замужем. Я не знала, правда ли это, или блеф, чтобы запугать меня. Но имела в виду, что возможно, мне придется когда-то добиваться с развода с тем ее мужем. Потому, когда Фотиния обмолвливалась об успешном своем разводе, я не могла не заинтересоваться. Расспрашивала осторожно, очень боялась вызвать какие-то подозрения… делала вид, что мне это не очень-то интересно. Ну а позже мы разговорились по-настоящему, по душам. Я именно после разговора с Фотинией уверилась, что некоторые ошибки бывает исправить не поздно. Только я опять недооценила Наталью. По-наивности полагала пристыдить ее той глупой историей на сеансе про украденные ложки и подругу-предательницу. Но я не думала, что, приехав в Зубцов, попаду в очередную ее ловушку. Что она уже выдумала это невероятное вранье о несчастной послушнице Аннушке. Я ведь даже не знала эту девушку толком… Она выдумала историю от начала и до конца! Разумеется, Аннушка просто пошла за водой со старшими монахинями и провалилась под лед – без моего присутствия совершенно! Только кто мне теперь поверит?.. Всего целиком ее плана я не поняла тогда, на сеансе, но когда услышала ваше имя, Степан Егорович, и когда она стала упоминать монастырь и Фотинию – поняла, что ложь ее направлена и против вас. Что вам грозит беда. На другой день я уговорила мужа под вымышленным предлогом поехать в Златолесье и передать вам записку с предупреждением – мой супруг содержания ее не знал. Он вовсе ничего не знал и не знает…

– А что же с конфетами? – спросил Кошкин.

– Нет-нет, я ничего ей не посылала! Никаких конфет! – уверила Виноградова, умоляюще глядя то на одного сыщика, то на второго.

– Однако после поездки в Златолесье вас видели входящей в аптеку. А вышли вы с неким пузырьком в руках.

– Это было средство для краски волос всего лишь… – неловко призналась Виноградова. – Разумеется, это был не яд. Я даже в доме этом не была после сеанса ни разу. Я боялась ее, мечтала уж пойти на попятную и тихо вернуться в Москву – но тут муж прочел статью об отравлении Татьяны Громовой. Я поняла, что за мною вот-вот придет полиция, и теперь уж даже в Москве не скрыться… Вероятно, она сама несколько переживала, что я могу в любой момент заявить о своих правах. Потому выдумала план, чтобы уничтожить меня окончательно. А потом уж вернуть ее собственное имя, не теряя при том всех благ родственницы купцов Громовых.

– Так ты собиралась сбежать… снова? – покачала головой Ольга, разочаровавшись в сестре окончательно.

– Да, наверное… Но я не могла уехать, не попросив прощения у отца Михаила. А его жена уговорила меня остаться на ночь, потому как пойти мне было некуда, и решить все завтра, на свежую голову. А потом приехала Александра Васильевна и сказала, что, если я не поговорю с тобою прямо, Оля, то ты совершишь огромную ошибку. Непоправимую. Оля, человек, с которым уехала и тайно обвенчалась Наталья – это Сергей Сапожников.

Воробьев вновь победно поглядел на Кошкина. К выводу этому он пришел еще в лаборатории госпиталя, подметив некие детали – лаборатории, принадлежавшей доктору Сапожникову. И, хотя Кошкин в выводах тех сомневался, новостью это не стало.

А Ольга Ивановна разом побледнела.

– Ты лжешь… – пробормотала она, не веря.

Ее сестра лишь печально покачала головой.

Кошкину лишние телодвижения все еще давались с трудом, но Воробьев, будто что-то услышал с улицы, живо поднял и подошел к окну. Выглянул осторожно, чуть отодвинув портьеру.

Напряглась и Ольга, вскочив с места.

– Ольга Ивановна, кого вы весь вечер поджидаете, скажите, ради бога. Вашего жениха? – спросил Кошкин, надеясь, что слова сестры ее все же образумили. – И ведь это ваши чемоданы стоят внизу?

– Да… – слабо обронила она.

Будто бы разом растеряв все силы, Ольга опустилась назад в кресло, плечи ее поникли.

– Я не хотела, противилась… но Серж уговорил меня уехать этой ночью и обвенчаться. Тайно. Раз уж моя сестра так и не дала согласия на брак, дядюшка погиб, а что теперь будет со всеми нами, Громовыми, и вовсе никто не знает… Ничего уже не будет по-прежнему. Неужто это все правда, Тата? – последнее она жалобно спросила у сестры.

Татьяна же Громова. Не сумев найти хоть сколько-нибудь утешающего ответа, молча подошла к ней и обняла. Ольга не противилась больше.

– Степан Егорович! – окликнул Кошкина Воробьев. – Он, кажется, приехал. Чья-то коляска стоит за поворотом.

* * *

Задерживать Сапожникова отправились Воробьев с Тарнавским и парой крепких лакеев. Кошкин сумел помочь лишь напутствием, а после наблюдал из окна гостиной. Доктор сопротивлялся, но не особенно рьяно: силы были не на его стороне.

Тогда-то из своих комнат и изволила спуститься Тарнавская. Одетая-по-домашнему, тщательно причесанная и даже не особенно заплаканная. Держалась она отстранено и гордо. Тоже подошла к окну, хмыкнула, взглянув на сцену и кивнула:

– Поделом ему. Это он застрелил Игната Матвеевича. Ничуть не сомневаюсь, что он!

– Не делайте вид, Наталья Яковлевна, что вас волновала судьба Громова. Вы заставили этого человека поехать в гостиницу и убить сыщика Агафонова, при свидетелях. Разумеется, вы рассчитывали, что после этого он выстрелит и себе в голову.

В гостиной они оказались одни: Ольга почти что без чувств уединилась в своих комнатах вместе с ее настоящей сестрой, а батюшка Михаил пообещал отправить посыльного к Громовым – их происходящее касалось не меньше. Играть роль лже-Татьяне было совершенно не перед кем, но она все равно была в образе. И впрямь чудесная актриса бы вышла.

– Какие ужасные вещи вы говорите… – прошептала она. – Как можно заставить что-то сделать взрослого разумного человека? Особенно такого влиятельного, как Игнат Матвеевич!

Она оглянулась, наверное, чтобы убедиться, что ее мужа рядом нет, и с жаром сообщила:

– Думайте, что хотите, но я любила его! Мне не за чем было желать ему смерти! Он дал мне все, о чем я и мечтать не смела!

– И еще он знал о вас все – или почти все. И в любой момент мог выдать. Впрочем, как и Агафонов, и Сапожников. Вот была бы удача, если б один из них застрел двух других, а после покончил бы с собой, не выдержав чувства вины, правда? Вы бы тогда утешили вашу убитую горем сестру и без надзора ее дяди да жениха уж точно уговорили бы переписать на вас, Наталью в девичестве Ярицкую, наследство ее отца. Настоящая же Татьяна Громова, по вашей задумке, к тому времени уже должна была бы безуспешно оправдываться перед полицией за попытки убийств.

Ярицкая выслушала его внимательно. Перебивать не стала. Но, когда он закончил, все-таки вышла из образа. Совсем ненадолго:

– Если все так, как вы говорите… что же мне грозит за это? – губы ее дрогнули в несмелой улыбке. – Полагаю, что ничего. Ведь руки мои чисты, я никого не убивала, ничего не крала и даже бумаг подложных не составляла. Да, обманывала – но вынуждена была делать это под напором взрослых влиятельных мужчин, которые использовали меня, слабую женщину, и которым я никак не могла противостоять…

Все еще улыбающиеся губы задрожали, и глаза блеснули от самых настоящих слез. Она стыдливо спрятала взгляд. Посмотрела за окно – на Сапожникова.

– Он обесчестил меня. Обманом увез от родителей, увез из страны – подделал документы, будто бы я его сестра. Это был его план. Его – целиком! А я была так юна, так неопытная, так влюблена…

Ярицкая неловко вытирала слезы тыльной стороной ладони и всхлипывала, наверное, недоумевая, почему Кошкин до сих пор не предложил ей платок. А Кошкин и впрямь с трудом поборол в себе этот порыв – но, к счастью, лишнего платка у него просто не было.

Тогда Ярицкая, как женщина рациональная, поспешила сменить неработающую тактику.

– Не знаю, что вам наговорила Татьяна, – уже без слез продолжил она, – но согласитесь, что эта проделка не только лишь моя вина. Я не принуждала ее ни к чему! Она согласилась сама. Более того, согласилась горячо и охотно. Она даже продала свои ценности, дорогие платья, отдала мне все свои сбережения – лишь бы я уехала и позволила ей жить моей жизнью. А теперь наверняка разыгрывала перед вами жертву, выставляя меня одну виноватой во всем…

– Поберегите ваш пыл, Наталья Яковлевна! – оборвал ее Кошкин, устав слушать очередную ложь. – Скоро явится полиция – им все и расскажете. Я лишь свидетель и ничего не решаю в этом деле.

Тарнавская послушалась, не стала продолжать. Она и правда была крайне рациональна.

Кошкин же, глядя на вполне натуральные ее слезы, подумал, что у нее действительно есть шансы, и немалые, избежать хоть сколько-нибудь значимого наказания. Пожалуй, судьба ее всецело зависела от супруга, Анатоля Тарнавского – уж неизвестно, насколько законного в открывшихся обстоятельствах.

Хотя поначалу все складывалось не в ее пользу…

Внутри медальона с портретом юной его невесты, что доктор Сапожников все время носил при себе и охотно показывал всякому встречному, с обратной стороны оказалась спрятана миниатюрная свадебная фотокарточка месье и мадам Морэ, как гласила надпись. В лицах же супругов легко узнавались Сергей Сапожников и урожденная Наталья Ярицкая.

Предъявлено это было при большом скоплении народа – при полиции, при отце Михаиле, да и братья Громовы успели приехать. Важно было очистить имя Татьяны Громовой от сплетен, а потому широкая огласка необходима.

Что, одновременно, лишало Наталью Ярицкую всяких перспектив в городе.

– Это правда, Тата? – глухо спросил ее Тарнавский, рассмотрев свадебную карточку.

И до того холодный у него был при этом взгляд, что Кошкин всерьез опасался, как бы не дошло до очередного смертоубийства…

– Мне было всего семнадцать лет, Анатоль, – ему одному ответила его жена. – Я была глупа, я не понимала, что творю. Я всегда любила только тебя одного, ты же знаешь!.. Боже, как я желаю, что не встретила тебя раньше – мы могли бы быть так счастливы… мы с тобой и наши мальчики. Мы даже и без денег Громовых были бы счастливы…

Она попыталась коснутся его руки – но Тарнавский неосознанно дернулся. Бледнее полотна, пошатнулся и отошел к стене. Даже не отреагировал, когда его соперник – доктор Сапожников – откровенно усмехнулся.

– Эту фотокарточку я вложил в медальон и начал носить при себе на случай, если тайное желание моей дорогой супруги исполнится, и я «случайно» погибну, – объяснился доктор.

Сапожников уже не упирался вовсе, выглядел раздосадованным, но юлить, как Ярицкая, не стал. Лишь искал хоть какое-то понимание, переводя взгляд то на Воробьева, то на отца Михаила. Увы, те ему помочь ничем не могли, да и едва ли хотели.

Воробьев, бывший его однокашник, так и вовсе не склонен был к сентиментальным чувствам: Воробьев первым и заподозрил доктора в недобром, и раздобыл подтверждения тому. Теперь же он не собирался скрывать полнейшего удовлетворения тем, что версия его оказалась верной.

Батюшка же Михаил, насколько знал Кошкин, долгие годы был дружен с доктором, но оправдывать товарища и он не торопился, глядя на того печально и разочаровано. С большим вниманием слушал все, что рассказывал доктор.

А доктор на эмоции и эпитеты не скупился:

– Эта женщина стала моим наказанием! – начал говорить он. – Я был студентом, собирался подзаработать, давая частные уроки богатой купеческой дочке в Твери, а после вернуться к собственной учебе и сделать карьеру медика. Лишь на это я и рассчитывал, не более! Но появилась она, и все планы пошли коту под хвост. Все что было у меня, все накопления, все ценности я спустил на поездку в Европу – очень уж ей хотелось туда попасть. Рестораны, театры, красивая жизнь… Было весело, скрывать не стану. Но мы оба понимали, что это ненадолго, и что закончится все крайне плохо. По крайней мере я так ничуть в том не сомневался! Оттого и не особенно удивлен был, когда однажды просто не обнаружил ее в отеле, где мы остановились. Накопления мои кончились, а без них, увы, эту женщину мне подле себя не удержать. Я это знал с самого начала! И тем не менее… – он поднял голову и нашел глазами Тарнавскую. Сказал одной ей, – Тата, я ведь ни о чем не жалею. Ни об одном дне.

Усмехнулся – открыто и ничего не стесняясь.

Тарнавская же изо всех сил доигрывала роль – твердила, что не понимает, о чем он говорит, и тянула руки к мужу. Сапожников даже не стал перебивать ее и позволил выговориться. После стал рассказывать дальше:

– Я еще на некоторое время задержался в Европе. Думал, остаться ли, уехать, найти ли ее… После все же насобирал денег и сумел возвратиться домой. Вернулся в университет и даже не без успеха его окончил. Перспектив было не много и, не буду скрывать, ехать в отдаленную губернию чтобы работать земским врачом мне не особенно хотелось. На удачу, вскорости я узнал, что законная моя жена, присвоив себе чужое имя и наплевав на наш брак, оказывается вышла замуж снова. Мне показалось забавным, если и я женюсь на ее названой сестрице!

Ольги Ивановны, к счастью, в гостиной в этот час не было: она на удивление здраво рассудила, что и так знает о своем женихе достаточно, чтобы разорвать помолвку и ничего более о нем не слышать.

– Но я постарался бы стать хорошим мужем Ольге, ей-богу! – заверил тем не менее Сапожников. – Она чудесная девица. Не солгу, сказав, что и впрямь был влюблен. Только что уж теперь… Моих планов Тата сперва не знала, лишь откликнулась просьбу да помогла устроиться в Зубцове…

– Откликнулась на просьбу?!.. – горько воскликнула Тарнавская. – Он заставил меня ему помочь! Вынудил! Обещал рассказать об этом нелепом браке всем, если я не подчинюсь!

– Возможно, и так, – не стал спорить Сапожников и снова усмехнулся.

«Супруги» друг друга стоили, несомненно.

– Как бы там ни было, планам моим относительно Ольги Тата, конечно, не обрадовалась, – продолжил доктор. – Уж не знаю, беспокоилась ли она за сестру, или сам я был ей хоть капельку дорог, и она не желала делить меня с другой… но, зная эту женщину, я склонен полагать, что все дело в деньгах. Что ей просто не хотелось отдавать Ольге положенную долю приданого и наследства. Тем не менее, незадолго до именин Ольги, Тата поделилась со мной своими горестями – что боится возвращения настоящей Громовой, боится, что та все всем расскажет. Поделилась даже планом, как бы избавиться от нее. Не физически устранить, нет – но опорочив ее так, что ей самой жизнь перестанет быть в радость. Сперва обвинив в убийстве послушницы пятнадцать лет назад. Ту блаженную знали все в округе, и Тата решила, отчего бы ни выставить случайную ее смерть себе во благо? Чуть позже рассказала и об Агафонове да его слежке за Татьяной, и о деталях их беседы в вагоне поезда с Фотинией тоже.

– Отравленные конфеты – ее идея или ваша! – спросил Кошкин.

Тарнавская попыталась с жаром что-то возразить – но Сапожников веско заявил:

– Разумеется, ее. У меня бы фантазии не хватило! Это должно было стать вторым этапом плана – ее собственное якобы отравление, которое Тата подготовила со всей тщательностью. С ворохом доказательств, с которыми вам, Степан Егорович, только и оставалось поехать к Виноградовой да арестовать ее. Право, до сих пор не понимаю, почему вы этого не сделали, и в чем Тата просчиталась… С добычей яда, заправкой им конфет и посылкой помог я, каюсь. А она должна была картинно упасть в обморок при большом скоплении людей. Случайно «выжить» и рассказать до слез печальную историю своей вражды с подругой. За помощь обещала мне дать согласие на брак с Ольгой и не скупиться на приданое. А чтобы от обвинений ее сопернице было уже не отвертеться, она просила меня поехать к ним в гостиницу и оставить в номере Виноградовых флакон с цианистым калием…

Сапожников замолчал на полуслове – обвел публику насмешливым своим взглядом и сказал главное:

– Да только Тата чуть-чуть ошиблась в адресе – якобы ошиблась – и вместо номера Виноградовых послала меня в номер Агафонова. По ее расчетам оказаться у Агафонова я должен был аккурат в то время, как ее дядюшка палил через окно. Вторая его пуля, Кирилл Андреевич, предназначалась мне, а никак не вам. Видать, не сумел старик толком разглядеть, кто там в комнате. Ведь отдавать мне Ольгу она не собиралась! И для сохранения вашего, Анатолий Павлович, брака, ей требовалось непременно сделаться моей вдовой. К счастью для меня, я очень хорошо тебя знаю, Тата. Тебя и твои повадки. Я додумался обождать снаружи, а не спешить подниматься в номер. Увидев же твоего дядюшку с ружьем, понял и остальное: я должен был умереть в номере Агафонова.

Кошкин мрачно подумал, что этом доктор едва ли лжет. Да и обнаруженный в его кармане флакон с цианистым калием снял бы многие вопросы.

– Можете попытаться обвинить меня в убийстве Громова, господа, – закончил Сапожников, – но я настаиваю, что пытался спасти свою жизнь, и только! А уж потом, разозлившись на тебя, Тата, я разыскал Ольгу и уговорил ее сбежать.

– Но вы и в меня стреляли. Тоже спасали свою жизнь? – осведомился Кошкин.

– Я в вас не стрелял, клянусь, – ничуть не смутился Сапожников. – Я стрелял в воздух. Разбирательство с убийством полицейского чина вот уж точно мне было ни к чему! Учтите, что хоть я и опасался по понятным причинам вашей встречи с Фотинией – но я всячески старался обойтись без жертв!

«Супруги» точно друг друга стоили… Кто из них более изощренный лжец еще следовало подумать! Даже Кошкин начал выходить из себя:

– Без жертв… вы всего лишь наврали с три короба Фотинии, чтобы она уехала, так и не дождавшись, пока я очнусь! А если бы она уехала раньше и оставила вас наедине со мною, без сознания… вероятно, я бы здесь и не стоял! Ну а граф Шувалов?! Вы пытались отравить его лишь затем, чтобы я отвлекся да не нашел времени поехать к монастырю?

– Что вы, я не пытался отравить Его сиятельство, я ведь не сумасшедший! Если бы вы не распознали тогда в ложке цианистый калий – его бы распознал я. Таков и был мой план, если уж говорить начистоту. Мне хотелось, чтобы вы просто-напросто не мешали – вот и все. Никого убивать я не собирался: Его сиятельство платили мне приличные деньги за лечение, в конце концов! Могу теперь я спросить? Как вы поняли, что это был я?

– Я этого как раз и не понял, – признался Кошкин. – Я-то вам верил до последнего. Полагал, что вы мне жизнь спасли.

До последних событий Кошкин и впрямь полагал доктора если и не другом, то хорошим приятелем – был благодарен ему за многое. Его всерьез коробило, что придется в будущем давать показания против этого человека. Давать показания против приятелей Кошкину еще не приходилось.

И поражало, как легко все то же самое давалось Кириллу Андреевичу. Вот уж кто полностью беспристрастен. И кто никогда не сочтет возможным простить ошибку – другу, однокашнику, любимой женщине…

Впрочем, Кошкину хотелось верить, что Воробьев просто куда лучше знал этого доктора, знал ему цену и не был с ним никогда особенно дружен.

Кошкин благодарно поклонился Воробьеву через комнату и дал ему слово.

– Вы еще в студенчестве приятно поражали меня вашим умом, талантом и ловкостью, Сергей Федорович, – охотно стал делиться своими догадками Воробьев. – Но, увы, что тогда, что теперь вы остаетесь человеком крайне неглубоким и небрежным. Вместо служения науке вас заботит черте что!.. Вас не было в госпитале нынче днем: ваши коллеги указали, что вы уехали, вероятней всего, что в Златолесье, как обычно. Но дали воспользоваться мне вашим рабочим местом в лаборатории. Под микроскопом, признаться, я пытался разглядеть пороховые следы на манжетах сорочек других подозреваемых лиц…

Кирилл Андреевич многозначительно и без всякого намека на признание вины поглядел на братьев Громовых. Те напряженно слушали: младший спокойно и хмуро, а старший, заметно волнуясь.

– Искал пороховые следы – а нашел на лабораторном стекле вашего микроскопа явные кристаллы сахара и жировые включения. Сперва не мог сообразить, чем вы умудрились испачкали прибор… а потом понял. Цианистый калий в шоколадные конфеты вы вводили шприцем и, очевидно, под микроскопом? Вспомнил я и то, что видел в вашей квартире охотничье ружье. Прежде это ничуть не удивляло меня – в Зубцове немало охотников. Но теперь уж, простите мою бестактность, я осмелился обыскать ваше мусорное ведро в лаборатории. И нашел стреляную гильзу. Надо полагать, именно ее полиция не досчиталась на месте преступления и никогда не стала бы искать в госпитале. А потом уж я обратил внимание и на чернильное пятно на вашем рабочем столе. Совсем свежее. Я бывал в вашей лаборатории прежде, и могу поклясться, пятно появилось недавно. Думаю, тогда же, когда была написана и предсмертная записка – написана уж наверняка не Игнатом Громовым.

Петр Громов, еще утром утверждавший обратное, молчал. Не обронил ни слова даже под изумленным вопросительным взглядом своего брата.

– Это вы написали ее, Сергей Федорович! – прямо обвинил Воробьев. – Написали, зная, что сыновья покойного скорее пойдут на обман и подтвердят подлинность, чем станут настаивать на невиновности отца – весьма сомнительной ввиду всех обстоятельств!

– Петр Игнатьевич, это правда? Ответьте… – вместо Алексея осмелилась спросить Саша Соболева. И даже, ужасно смущаясь, подсказала, как выкрутиться: – Вы ошиблись, возможно?..

– Возможно… – ухватился за соломинку старший Громов. – Я был так взволнован… я не могу сказать… Простите, мне вероятно, не стоит ничего говорить без нашего адвоката.

Младший Громов шумно выдохнул и покачал головой. Хотелось верить, что хотя бы Алексей не столь циничен, как все это семейство.

И слава богу, что Кирилл Андреевич стоял к ним спиной да не увидел, как Саша – поддержки ради, наверное – взяла Алексея за руку. Пожала ее с теплотой. Кошкин и сам поторопился отвести взгляд.

– Если записку и впрямь написали вы, Сергей Федорович, – ничего не замечая, с жаром продолжал Воробьев свою обвинительную речь, – то убийство Громова именно что преднамеренное! Вы готовились! И вам не уйти от ответственности!

– Вы ошибаетесь… этому чернильному пятну уже пара недель… – Сапожников как-то разом растерял весь свой лихой настрой. Тем не менее, он собирался настаивать: – И гильза не моя, кто угодно мог бросить ее в ведро… Я не убивал Громова – вам этого не доказать!

Кошкин посчитал, что следствие разберется в деталях позже. К счастью, это дело вел не он, и уж точно не Воробьев: сам черт сломит здесь ногу в попытках выяснить, на ком больше вины – на докторе или Наталье Ярицкой. Тем более что вину эту они непременно станут валить один на другого…

Оттого Кошкин, едва полиция надела на доктора наручники, дабы везти на официальный допрос, счел за лучшее покинуть этот дом, да и всех Громовых, порядком его вымотавших. Мечтал скорее увидеть Светлану, увидеть ее глаза. Увидеть Егорку – мальчишка всегда умел отвлечь его от дурных мыслей.

Хотел проститься с Шуваловым по-человечески – Платон Алексеевич этого заслуживал. Заслуживал и того, чтобы Кошкин признал, наконец, что тот был для него гораздо большим, чем просто начальствующим лицом.

* * *

Ни с кем толком не поговорив более, весьма тихо, с трудом передвигая ноги, Кошкин доковылял до конного своего экипажа. Пока запрягали, он издали наблюдал, как полиция увозит Сапожникова. Тарнавскую, нужно думать, оставили под домашним арестом.

Кошкин только не знал, поедет ли Кирилл Андреевич с ним? Товарищу однозначно стоило отправиться сейчас не в Златолесье, а отвезти Соболеву на вокзал. А то и сопровождать ее поездом. Да только сцена, подсмотренная только что Кошкиным, навевала мысли, что этому не бывать.

Воробьев… он человек сложный. Весьма сложный.

Алексей же Громов, даже с учетом либеральных его замашек, и проще, и легче, и куда ловчее… А потому Кошкин решил в любом случае Воробьева дождаться.

Но пока ждал, к нему, к полной неожиданности, вышел Анатоль Тарнавский. Без своей жены хотя бы. Догнал и заговорил, со всей осторожностью подбирая слова, оглядываясь, убеждаясь, что лишних ушей рядом нет. Беседа обещала быть крайне неловкой.

– Послушайте, Степан Егорович… Знаю, что вы не имеете отношения к официальному следствию и едва ли хоть сколько-нибудь симпатизируете Татьяне… но я не могу не спросить. Что ей грозит? И наш брак… его признают незаконным?

Татьяной он, очевидно, все еще называл супругу. Ей-богу, Тарнавскому Кошкин сочувствовал от души, а потому постарался обнадежить:

– Без сомнения, всякий рассудит, что вы пострадавшая сторона, Анатолий Павлович. Если начнете бракоразводный процесс, то наверняка его выиграете…

– Нет-нет, напротив… – перебил Тарнавский, – я бы хотел сохранить свой брак. Процесс – такая шумиха, такое унижение. Я даже не о своем унижении – что будет с мальчиками, откажись я от нее? Теперь уж, разумеется, никакой гимназии… Да я и сам не останусь ни в Зубцове, ни в Москве. Как только позволят – даст бог все разрешится в нашу пользу – увезу семью к братьям, в Краков. Как-никак у меня университетское образование. Сгожусь на что-то. Проживем. Я спрашивал вас, не заставят ли меня отказаться от нее против моей воли?

Кошкин не знал, что и ответить… Но взял себя в руки, начал было советовать знакомого адвоката – но не сдержался да в сердцах сказал, как есть:

– Я хорошо вас понимаю, Анатоль – как никто другой, поверьте. Но подумайте, та ли эта женщина, ради которой стоит поставить на кон все, что у вас осталось?! Свое имя, положение в обществе, будущее детей. Гордость, в конце концов.

– Нет-нет, вы ничего не понимаете. Я… верю ей. Я люблю ее, а она любит меня. Сперва Сапожников тянул ее на дно, потом Громов. Всему виной бедность, пьющий отец да скверные обстоятельства, из которых крайне трудно выбраться с чистой совестью… Но Громова больше нет. Сапожников за решеткой. Никто уже не встанет меж нами! Я знаю Татьяну. На этот раз все будет по-другому.

Разговор оставил Кошкина в полном раздрае, еще большем, чем прежде. Он даже не заметил, как из дому вышел Воробьева – один.

– Чего он хотел? – поинтересовался Кирилл Андреевич, когда Тарнавский отошел.

– Спрашивал совета, как бы ему избежать развода…

Воробьев хмыкнул и с присущей ему деликатностью объявил:

– Он знает, что это не его сыновья? Оба мальчишки рыжие, как все Громовы. А они с женой – темно-русые. Вы знакомы с работами Менделя и Шмальгаузена об опытах над растительными гибридами?

– Догоните и посоветуйте ему прочесть, если хотите, – вяло отозвался Кошкин.

– Что-то не хочется…

Воробьев неспешно прошелся возле лошади, в хмурой задумчивости погладил шелковистую гриву. Едва ли Кирилл Андреевич переживал о Тарнавском сейчас.

Сам же Кошкин полагал, что Тарнавский не дурак и, по крайней мере, догадывается о сыновьях. Да и об изменах жены все эти годы наверняка догадывался. Особенно если вспоминать постфактум все его надменно-колючие взгляды на Игната Громова… Тем не менее намерения свои Тарнавский объявил вполне однозначно – так стоило ли его переубеждать? Да мальчики и впрямь ни в чем не виноваты.

– Скажите-ка, Воробьев… – неловко заговорил Кошкин.

Он собирался спросить, кажется ли он тоже со стороны безумным идиотом, как Тарнавский? С поспешной свадьбой, с их Светланой хождением по кругу, с надеждами на будущее… Со святой верой, что в этот раз все будет по-другому.

Очень хотел спросить. Но отчего-то не стал. Наверное потому, что ему бы не понравился ответ.

«Он был любим… по крайней мере

Так думал он, и был счастлив».