Глава 8

Паруса и канонады

Томик стихов Лермонтова нашелся на самом дне кожаного походного саквояжа, заботливо уложенный туда скрупулезным камердинером Василием вместе со сменой белья. Георгий, оставшись в одиночестве, небрежно вытащил книгу — изящное издание в тисненом сафьяновом переплете с золотым обрезом — и раскрыл наугад.

Он опустил взгляд на открытую страницу. Мелкий, старомодный шрифт с ятями и ерами, слегка пожелтевшая, пахнущая ванилью и старой пылью бумага.

«Белеет парус одинокийВ тумане моря голубом!..Что ищет он в стране далекой?Что кинул он в краю родном?..»

Страницы именно в этом месте были затерты пальцами почти до прозрачности, края их истончились и потемнели. Видно было, что прежний владелец этого тела открывал книгу на этих строках не десятки — сотни раз. Видимо, там, в удушливой, звенящей тишине Абастумани, среди подавляющих своей неподвижностью кавказских гор, «тот» Георгий до боли в суставах, до кровавого кашля тосковал по соленому ветру, по качке и бескрайнему морскому простору, отнятому у него болезнью. Для обреченного Цесаревича этот призрачный парус был символом несбывшейся, украденной свободы, символом невозможного бегства от чахотки, от бдительных докторов и сковывающего, как смирительная рубашка, дворцового этикета.

Георгий-солдат лишь неопределенно, с легким недоумением пожал плечами. Для него, человека прагматичного, дитяти циничной эпохи «олл-инклюзива» и горящих туров в Анталию, море всегда было не более чем местом для расслабления между командировками. Мозг послушно, словно издеваясь над лермонтовской романтикой, подкинул из глубин памяти навязчивый, пошловатый мотивчик шансона: «Шашлычок под коньячок — вкусно очень…»

Он криво усмехнулся, чувствуя абсурдность ситуации. В его прошлом мире море пахло кокосовым кремом от загара, вареной кукурузой, дешевым пивом и хлоркой бассейнов. Здесь же, в этом красивом, но жестоком девятнадцатом веке, море очень скоро запахнет по-другому. Оно запахнет едкой гарью несгоревшего японского пироксилина «шимозы», раскаленной сталью, рваным человеческим мясом и густым мазутом тонущих в Корейском проливе русских броненосцев.

— Парус… — хрипло прошептал Георгий, с сухим щелчком захлопывая книгу. — Сейчас, брат Лермонтов, не паруса нужны. Сейчас нужны крупповская цементированная броня, турбины Парсонса и скорострельные пушки.

Он слишком хорошо знал, что будет дальше. Ход истории был вбит в его голову намертво. На дворе 1899 год. До рокового 1904-го, когда японские миноносцы атакуют эскадру на рейде Порт-Артура — всего пять коротких лет. Пять лет до того момента, когда бравурная, шапкозакидательская «маленькая победоносная война» превратится в тяжелейшую, позорную бойню на сопках Маньчжурии.

Огромная, уверенная в своем непоколебимом величии Россия снова шла к пропасти с завязанными глазами. Дальний Восток — вот где сейчас звенело самое тонкое, самое слабое звено имперской цепи. Единственная артерия — тонкая, одноколейная, еще даже не достроенная нить Транссибирской магистрали. Разбросанный, лишенный нормальных баз флот, укомплектованный разношерстными кораблями. Дикая, пещерная некомпетентность высшего командования, и полное, абсолютное отсутствие современной связи и логистики.

Япония уже хищно точила зубы. На британских верфях в Эльсвике стапеля гудели днем и ночью, штампуя для микадо новейшие, до зубов вооруженные крейсера. А в это самое время в Петербурге, в сверкающих залах Зимнего, свитские генералы с упоением обсуждали фасоны парадных мундиров, а великие княгини крутили столы на спиритических сеансах у модных французских шарлатанов.

Тяжелый императорский вагон мягко, ритмично покачивался на рессорных тележках, убаюкивая, но сна не было ни в одном глазу. Георгий встал, заложил руки за спину и подошел к окну. Он прислонился разгоряченным лбом к холодному, вибрирующему стеклу. За ним царила абсолютная, непроглядная, густая темень южной ночи. Ни единого огонька жилья — лишь редкие рои красных искр, вырывающихся из трубы пыхтящего локомотива, пролетали мимо, мгновенно гаснув в холодной черноте.

— И у меня впереди такая же темень, — подумал он, вглядываясь в свое бледное отражение на фоне ночи. — Темень неизвестности.

Он не знал, как его, изменившегося, чужого, примет брат-император. Ники не терпел давления и резких шагов. Он не знал, хватит ли у него, одиночки, сил переломить гигантскую инерцию заржавевшей государственной машины. Он был один против чудовищного течения времени. Одинокий парус в густом тумане истории.

Но, в отличие от меланхоличного лермонтовского героя, он не искал бури. Он не жаждал бессмысленного романтического подвига. Буря и так шла на него. Она уже клубилась на горизонте грозовыми тучами. И его главной задачей было встретить эту бурю не с томиком изящных стихов, а с заряженными главным калибром орудиями и обученными расчетами.

Георгий отвернулся от окна, бросил книгу на столик, щелкнул выключателем электрической лампы и тяжело опустился в кресло. Вагон погрузился во тьму, которую лишь слегка разгонял бледный лунный свет, пробивавшийся сквозь шторы.

Он откинул голову на мягкую спинку и прикрыл усталые глаза. В его голове, помимо сухих цифр военных бюджетов, тоннажа флота и исторических фактов, вдруг зашевелился один деликатный вопрос, о котором он, занятый вопросами выживания, до сих пор старался не думать.

«А что там, собственно, на личном фронте у нашего Августейшего Цесаревича?»

Это была абсолютная, зияющая слепая зона. Память тела выдавала лишь бессвязные, разрозненные обрывки: сладкий запах тяжелых французских духов на балу, шелест шелковых юбок, мимолетные, ничего не значащие прикосновения горячих женских рук в танце, ту самую смеющуюся итальянку из Триеста… Но было ли у него что-то серьезное? Какая-нибудь тайная сердечная привязанность?

Георгий знал из своей прошлой жизни, что у Романовых брачный вопрос был поставлен на жесткий, индустриальный поток. Маменька-императрица, властная Мария Федоровна, наверняка уже имела в верхнем ящике своего резного бюро пухлую папку с фотографиями всех подходящих по статусу немецких принцесс. В Гатчине и Аничковом дворце вопрос брака Наследника — это никогда не про любовь. Это чистая геополитика, государственные интересы и пресловутая «чистота августейшей породы».

— Интересно, — пробормотал Георгий в тишину купе, — сосватала ли мне уже «дорогая Мамá» какую-нибудь унылую Кристину-Августу-Фредерику из крохотного, зачуханного Гессен-Дармштадта? Или, может, присмотрела английскую кузину с характерным лошадиным лицом, но зато с весомым приданым в виде негласной поддержки британского флота?

Он живо представил себе эту встречу: он, прожженный, битый жизнью солдат, видевший кровь, грязь и кишки на гусеницах, и юная, наивная немка, чье образование ограничивается знанием неправильных французских глаголов, умением вышивать крестиком узоры на подушках и падать в обморок от громкого слова. Перспектива выглядела пугающе и тоскливо.

Но был и другой, чисто петербургский вариант развития событий. Придворная «традиция». У брата Ники до брака с Аликс была его обожаемая балерина Матильда Кшесинская. У других Великих князей — целые неофициальные гаремы, состоящие из актрис Михайловского театра, хористок или прима-балерин Мариинки.

— Были ли у «прежнего» Георгия интрижки с балеринами? — он нахмурился, попытавшись силой воли вызвать это воспоминание, но в ответ подсознание выдало лишь гулкую тишину. То ли Георгий Александрович был всегда слишком болен, меланхоличен и слаб для бурных, изматывающих романов, то ли он умел прятать концы в воду гораздо лучше своего простодушного старшего брата.

— Когда маменька решит меня женить, — Георгий горько усмехнулся в темноте, — это будет похлеще внезапной атаки стаи дронов. Там я хотя бы знал, откуда прилетит и как отбиваться. А тут… дипломатическая засада под видом невинного семейного ужина.

Он понимал одно, и понимал это абсолютно четко: он не позволит превратить себя в породистого племенного жеребца для укрепления сомнительных связей с кайзером Вильгельмом. Ему нужен был не фиктивный союз государств на бумаге, а реальный союз душ. Или, по крайней мере, ему нужна была женщина, которая не грохнется в истерический обморок, когда он, Наследник престола, начнет лично заливать бетон в укрепления в Порт-Артуре или ругаться с проворовавшимися интендантами.

— Балерины, немецкие принцессы… — Георгий тяжело вздохнул, поправляя подушку и вытягивая ноги. — Сначала нужно просто выжить в Петербурге. Окопаться. А там посмотрим, кто вообще рискнет пойти под венец с Атаманом, у которого вместо романсов под гитару в голове — расчеты траекторий и грохот артиллерийской канонады.