Глава 9

Фасад Империи

Императорский литерный поезд, оставляя за собой густой шлейф черного угольного дыма, неумолимо пожирал версты, тяжело спускаясь с предгорий Кавказа на бескрайние, выжженные солнцем равнины. За огромными зеркальными окнами салон-вагона, словно в грандиозном, бесконечном кинематографе, разворачивалась панорама гигантской, пульсирующей жизнью и невероятно красивой страны.

Георгий часами, забыв о книгах и рапортах, стоял у окна, заложив руки за спину, и жадно вглядывался в меняющийся пейзаж. Он любовался тем, как суровые, стиснутые скалами кавказские ущелья внезапно расступаются, открывая глазу слепящую, свинцовую синь Каспийского моря у Порт-Петровска — пыльного, ветреного города, который в его будущем времени будут называть Махачкалой. Затем поезд уходил от побережья, пейзаж снова менялся, и на горизонте грозной стеной вырастали увенчанные вечными ледниками пики Кавказского хребта на подступах к Владикавказу.

Эта земля была настоящей. Она дышала первобытной силой, она была пропитана кровью, потом и историей поколений. Но стоило тяжелому составу начать сбрасывать скорость, заскрежетать колодками и с протяжным, усталым шипением остановиться у перрона очередной крупной губернской станции для пополнения запасов воды и угля, как эта настоящая жизнь мгновенно исчезала. Она словно испарялась, уступая место насквозь фальшивому, пошлому и до тошноты предсказуемому театральному действу.

Жесткий придворный протокол требовал своих жертв. Пока чумазые машинисты и кочегары, черные от въевшейся угольной пыли, суетливо и деловито обслуживали пышущий жаром, плюющийся паром локомотив, Августейший пассажир должен был «являть себя народу». А точнее — местной, напуганной его внезапным проездом элите.

В здании каждого крупного вокзала, в специально отведенных, наскоро проветренных Императорских комнатах с наспех расстеленными красными коврами и непременными кадками с пожухлыми пальмами, разворачивался один и тот же тягучий спектакль.

— Ваше Императорское Высочество! Всеподданнейше, от лица всего дворянства и купечества, осмелюсь выразить безмерную, всенародную радость всего вверенного мне края по случаю вашего чудесного, ниспосланного свыше выздоровления! — тучный губернатор, чья багровая, потная шея едва помещалась в тугом, расшитом золотом воротнике вицмундира, согнулся в глубоком поклоне, едва не задевая орденами столешницу.

Георгий вежливо кивнул. Он мастерски, не задумываясь, использовал мышечную память и вбитые с детства придворные рефлексы своего тела. На его бледном, аристократичном лице застыла благосклонная, отрешенная, абсолютно ничего не выражающая полуулыбка, но цепкий, холодный взгляд сканировал толпу собравшихся чиновников.

Дежурные встречи на станциях сливались в одну сплошную, тошнотворную карусель неприкрытой лести и славословия. Градоначальники с красными носами, бравые полицмейстеры со свирепыми усами, предводители дворянства в помятых фраках, епархиальные архиереи — все они выстраивались в длинную покорную очередь, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Они произносили заученные, выспренние, лишенные всякого смысла речи о «горячей любви к Престолу», о «небывалом процветании губернии» и «благоденствии народа». От этой толпы густо пахло дорогим французским одеколоном, нафталином от извлеченных из сундуков парадных мундиров, застарелым перегаром и животным, липким страхом потерять свои теплые казенные места в случае высочайшей немилости.

Георгий слушал, как очередной увешанный медалями сановник во Владикавказе разливается соловьем о небывалых успехах в сборе налогов и строительстве церковно-приходских школ, и чувствовал, как глубоко внутри закипает глухое, яростное раздражение.

«С кем мы собираемся воевать через пять лет? — думал бывший штурмовик, презрительно скользя взглядом по их сытым, обрюзгшим, самодовольным лицам. — У японцев самурайский дух. Их адмиралы и генералы живут как аскеты, спят на жестких циновках, едят рис и готовятся с радостью умереть за своего императора. А эти? Эти жирные коты умрут разве что от апоплексического удара после очередного обильного ужина с расстегаями в дворянском собрании».

Ради эксперимента Георгий решил нарушить благостный ход пьесы. Он прервал очередную хвалебную оду, лившуюся из уст начальника губернского жандармского управления, мягким, но настойчивым, бьющим наотмашь вопросом: — Скажите, господин губернатор, а какова сейчас реальная пропускная способность вашей узловой станции для тяжелых товарных составов? Если, скажем, завтра по высочайшему повелению потребуется срочно, в течение трех суток, перебросить через вашу губернию полноправный армейский корпус с артиллерией и обозами — сколько эшелонов в сутки вы сможете принять, разгрузить и отправить дальше без задержки пассажирского сообщения?

Губернатор осекся на полуслове, словно поперхнулся костью. Его благостная, наклеенная улыбка жалко дрогнула и сползла, глаза испуганно забегали по сторонам в поисках помощи у свиты Наследника. — Ваше… Ваше Императорское Высочество, — пробормотал он, покрываясь холодной испариной и нервно теребя золотой темляк парадной шпаги. — Осмелюсь всеподданнейше доложить, сие находится в прямом ведении управления казенных железных дорог… но мы, со своей стороны, прилагаем все возможные усилия… Не извольте беспокоиться, Ваше Высочество, всё работает как часы, запасных путей в достатке, народ ликует и готов…

— Ясно. Благодарю вас за исчерпывающий ответ, — сухо, как ножом, оборвал его лепет Георгий, отворачиваясь.

Диагноз был поставлен окончательно и обжалованию не подлежал. Фасад Империи нестерпимо блестел золотом эполет, сверкал парадными улыбками, хрустел французскими булками и звенел шпорами, но за этим красивым, нарисованным на холсте фасадом скрывались чудовищная, дремучая некомпетентность, повальное очковтирательство и глубокий бюрократический паралич. Империя катастрофически не была готова к индустриальным, безжалостным испытаниям надвигающегося XX века. Она спала летаргическим сном, убаюканная сказками о собственном величии, непобедимости и богоизбранности.

«А чего я ожидал? — мрачно подумал Георгий, проходя сквозь расступающуюся толпу чиновников. — Что университетские учебники истории наврали из идеологических соображений? Нет. Всё даже хуже, чем в книжках».

Возвращаясь в свой тихий вагон под оглушительные, фальшивые звуки бравурного марша, который старательно выдувал из медных труб местный гарнизонный оркестр, Георгий стянул с правой руки белую лайковую перчатку и устало, с раздражением бросил ее на полированный столик в купе.

— Ну и как вам этот цирк, Петр Александрович? — спросил он стоящего в дверях ротмистра Базилевского, едва дверь за ними плотно закрылась, отрезав звуки вокзальной суеты. — Глухая провинция, Ваше Императорское Высочество, — пожал плечами блестящий кавалерист, презрительно скривив губы. — Дикость-с. Чиновники-с. В Петербурге, слава Богу, всё иначе устроено. Люди просвещенные.

Георгий лишь хмыкнул, подумав о том, что в Петербурге воруют изящнее, а врут на более беглом французском. — А ты что скажешь, Котов? — Георгий обернулся к уряднику, застывшему в углу купе.

Урядник, успевший за время этих долгих, тягучих стоянок покрутиться возле паровоза и покурить, пообщавшись с местными чумазыми путейцами и сцепщиками, только мрачно, по-мужицки дернул небритой щекой. — Гладко стелют господа начальники, Ваше Высочество, любо-дорого слушать. Да только мужики на путях говорят, что уголь в тендеры дрянной завезли, порода одна пополам с пылью. Воруют-с. Да и шпалы на перегонах гнилые лежат, по документам как новые проведены.

Георгий горько усмехнулся и посмотрел в окно. Поезд снова тяжело вздрогнул, лязгнул буферами и тронулся, медленно набирая ход. Вокзал с ликующими чиновниками остался позади. — Воруют, Степан. И врут. Врут самим себе и Царю, — тихо произнес Цесаревич, глядя на проплывающие мимо закопченные станционные постройки. — Но ничего. Скоро мы прибудем в Новочеркасск. Очень надеюсь, что там, на Тихом Дону, мне не придется слушать сказки про ликующий народ, а удастся увидеть людей, которые знают, с какой стороны браться за шашку, и понимают цену слову.

Поезд дал долгий, протяжный, пронзительный гудок, разрывая тишину надвигающихся южных сумерек, и с удвоенной силой устремился на север, навстречу казачьей столице. Навстречу первой настоящей проверке боем.