Глава 10

Стальная пружина Тихого Дона

Новочеркасск встретил императорский поезд не фальшивыми, елейными речами перепуганных губернских чиновников, а густым, слитным, вибрирующим ревом тысячных глоток и торжествующей медью полковых оркестров. Столица Всевеликого Войска Донского дышала совершенно иной жизнью — не чиновной, не паркетной, а суровой, пропахшей порохом, конским потом и степным ветром.

Когда Георгий вышел из открытого экипажа на огромной, залитой весенним солнцем Соборной площади, у него на мгновение перехватило дух.

Перед колоссальной громадой Войскового Вознесенского собора застыло бескрайнее море всадников. Тысячи казаков. Пики уходили ввысь ровным, угрожающим лесом, ловя остриями солнечные блики. Лошади — дончаки, крепкие, жилистые, выносливые звери — нетерпеливо пряли ушами, грызли удила и переступали копытами, высекая искры из брусчатки, но сам человеческий строй стоял монолитно, как гранитная стена. Синие мундиры, красные лампасы, лихо заломленные фуражки, блеск обнаженных шашек.

Это был не декоративный, паркетный гарнизон, умеющий лишь тянуть носок на дворцовых плацах. Перед Георгием стояла настоящая, живая, первобытная конная армия.

Он смотрел на этих людей, на их обветренные, дубленые степным солнцем лица, на густые усы и жесткие, цепкие взгляды из-под козырьков, и его сердце сжималось от мрачного предчувствия. Бывший солдат из двадцать первого века слишком хорошо знал цену этой потрясающей, архаичной красоте. Он знал, что эту великолепную, лучшую в мире легкую кавалерию бездарные, увенчанные сединами генералы в Петербурге безжалостно и бессмысленно потратят в топке грядущей мировой войны. Он почти физически видел, как эти бесстрашные всадники с шашками наголо будут бросаться на колючую проволоку под треск немецких пулеметов «Шпандау», как будут падать разорванные шрапнелью кони, смешивая кровь с мазутной грязью Галиции и Восточной Пруссии.

«Они обречены, если всё оставить как есть, — с холодной горечью думал Георгий, медленно идя вдоль строя и отдавая честь. — Моя семья, Романовы… Для нас казаки — это просто преторианская гвардия, верные цепные псы Империи. Чуть что не так в столицах — бунт студентов, стачка на заводах — немедленно свистят нагайки, и казаков бросают разгонять толпу, превращая их в ненавистных жандармов в глазах всей России. Мы сами роем пропасть между армией и народом. А когда придет настоящая, индустриальная война моторов и стали, эти пики окажутся бесполезны».

Торжественный молебен прошел прямо на площади, под открытым небом, с тяжеловесным, истинно воинским величием. Густое, раскатистое басовое пение тысячного мужского хора разносилось над городом, причудливо смешиваясь с горьким запахом церковного ладана, дегтя, начищенной яловой кожи сапог и конского пота.

Георгий стоял на ступенях храма в строгом мундире Атамана всех казачьих войск. Позади неслышной тенью возвышался урядник Котов, чья грудь раздувалась от неимоверной гордости за своего шефа. Цесаревич крестился в положенные моменты, истово и размашисто, но его глаза ни на секунду не останавливались. Он безостановочно сканировал ряды, вглядываясь в лица вахмистров, сотников, простых казаков.

Он искал в них признаки той трусливой, угодливой гнили, которую в изобилии видел в кабинетах провинциальных губернаторов по пути на юг. И не находил. Здесь были люди совершенно иной породы. Люди, привыкшие сеять хлеб, но всегда готовые по первому приказу бросить плуг, взять винтовку и умирать за Царя. Его главная, стратегическая задача заключалась теперь в том, чтобы сделать так, чтобы они умирали не зря. А еще лучше — чтобы умирал противник.

Сразу после молебна и парадного марша, от которого, казалось, дрожала сама земля, состоялся официальный прием в Атаманском дворце. Роскошные залы, сияние хрустальных люстр, паркет, натертый до зеркального блеска. Георгий сцепил зубы и безукоризненно отбыл положенную протокольную повинность: милостиво принял хлеб-соль на тяжелом серебряном блюде, выслушал длинный, витиеватый приветственный адрес, прочитанный дрожащим от волнения городским головой, поднял тонкий бокал искрящегося шампанского — лишь символически пригубив его — за здоровье Государя Императора Николая Александровича и процветание Всевеликого Войска Донского.

Но как только официальная, скучная часть начала неумолимо перетекать в праздный, шумный банкет с осетриной и тостами, Георгий неуловимым жестом подал знак Котову. Урядник мгновенно вырос за его спиной.

— Господа, премного благодарю вас за истинно донское, радушное гостеприимство, но дорога зело утомила меня, доктора предписывают покой, — громко, так, чтобы голос отразился от сводов потолка, произнес Георгий.

Шумный зал мгновенно, как по команде, стих. Офицеры замерли с недонесенными до губ бокалами. Дамы притихли, обмахиваясь веерами.

— Ваше Превосходительство, — Георгий повернулся к стоящему по правую руку наказному атаману Войска Донского, генерал-лейтенанту Константину Клавдиевичу Максимовичу. — Прошу вас уделить мне время для сугубо приватной беседы. В вашем рабочем кабинете.

Максимович — статный, высокий, еще очень крепкий седой генерал с безупречной, словно аршин проглотил, кавалерийской выправкой и строгим, волевым лицом — едва заметно, лишь на долю дюйма, вскинул густые брови. Однако он тут же с достоинством поклонился, звякнув шпорами: — К вашим услугам, Ваше Императорское Высочество. Почту за величайшую честь.

Кабинет наказного атамана, скрытый в глубине дворца, был обставлен по-военному строго, без столичных излишеств: массивный, крытый зеленым сукном дубовый стол, подробные топографические карты станичных юртов на стенах, тяжелые застекленные шкафы с аккуратными папками рапортов. Как только тяжелая, обитая кожей дверь из мореного дуба глухо захлопнулась, навсегда отсекая беззаботный шум банкета и звон бокалов, Георгий прошел к столу.

Он не стал садиться в мягкое, глубокое кресло для почетных гостей, стоявшее у камина. Вместо этого он по-хозяйски подошел к столу и сел на жесткий стул прямо напротив генерала.

— Садитесь, Константин Клавдиевич, — Георгий властно указал на место во главе стола.

Максимович осторожно, словно ожидая подвоха, опустился в свое рабочее кресло. Генерал находился в глубоком когнитивном диссонансе. Он, получая депеши из Петербурга, сегодня утром ожидал увидеть перед собой капризного, изможденного юношу, полутруп, которому нужно будет долго и подобострастно жаловаться на сквозняки в вагоне и тяготы пути, предлагая пледы и бульоны. Но на него в упор, не мигая, смотрел предельно жесткий, собранный, лишенный всяких эмоций боевой офицер. Ну и что, что у этого юноши на плечах блестели скромные погоны поручика? Перед ним сидел ЦЕСАРЕВИЧ. Человек, стоящий в полушаге от трона.

— Оставим столичный политес и словесные кружева за этими дверями, генерал, — сухо начал Георгий, скрестив длинные, худые пальцы на зеленом сукне стола. — Я внимательно видел ваш парадный строй. Внешняя выучка великолепная, дистанцию держат идеально, лошади вычищены и в полном порядке. Для смотра в Царском Селе перед иностранными атташе — блестяще. Ордена обеспечены. А теперь забудьте, что вы на приеме. Доложите мне так, как командир докладывает командиру перед боем. Какова реальная, фактическая боеготовность Войска Донского на сегодняшний день?

Максимович рефлекторно подобрался, спина его стала еще прямее. — Ваше Императорское Высочество, смею вас торжественно заверить, Войско Донское, верное своим вековым традициям, готово по первому зову своего возлюбленного Государя выступить в поход и сокрушить…

— Константин Клавдиевич, — голос Георгия внезапно лязгнул неприкрытым, бьющим по нервам металлом, заставив бывалого генерала поперхнуться и осечься. — Я не французский журналист из «Фигаро», падкий на красивые фразы, и не штабной инспектор из столицы, которому можно пустить пыль в глаза крашеными заборами. Я — ваш Атаман. И я, поверьте мне на слово, умею очень хорошо отличать красивый парадный фасад от грязной окопной правды. Меня совершенно не интересует ваша готовность умереть. Меня интересуют исключительно цифры и факты. Сколько дней займет у вас полная мобилизация первоочередных полков с выходом на станции погрузки? Каков реальный, а не бумажный процент обеспечения личного состава новыми трехлинейными винтовками капитана Мосина? И главное — что у нас с конским составом в резерве, учитывая тот колоссальный земельный голод в станицах, о котором в Петербурге предпочитают молчать?

Генерал-лейтенант замер, словно пораженный громом. Тишина в кабинете стала осязаемой, тяжелой. Слышно было лишь, как тикают массивные напольные часы в углу.

Максимович не был глупцом. Он прошел русско-турецкую войну, видел кровь под Плевной. Он прекрасно понимал, что такие жесткие, конкретные, неудобные вопросы не задают из праздного великокняжеского любопытства или ради красного словца в дневнике. Это были холодные вопросы человека, детально и цинично готовящегося к большому, кровавому делу. К войне? Но с кем? Или, не дай Бог… к военному мятежу внутри страны? Максимович медленно, тяжело выдохнул через нос, словно сбрасывая с лица невидимую, приросшую к коже маску благонадежного, улыбчивого царедворца. Глаза его потускнели, но взгляд стал прямым и твердым.

— Извольте, Ваше Императорское Высочество. Раз вы приказываете говорить начистоту, — тон Максимовича разительно изменился. В нем пропала елейность, он стал сухим, рубленым и деловым. — Мобилизация полков первой очереди займет не менее четырнадцати-шестнадцати дней. И это при идеальных погодных условиях. Причина — чудовищная растянутость коммуникаций. Железных дорог вглубь Войска мало. Трехлинейными винтовками нового образца мы обеспечены едва на сорок процентов, да и к тем не хватает патронов для полноценных учебных стрельб. Остальные казаки до сих пор вооружены старыми однозарядными берданками, которые годятся лишь для того, чтобы ворон пугать.

Генерал тяжело вздохнул, его пальцы нервно перебирали край пресс-папье. — Что до коней… вы ударили в самую больную точку, Ваше Высочество. Вы абсолютно правы. Паевые земли в станицах неумолимо мельчают из-за прироста населения. Снарядить одного молодого казака на службу — справить ему строевого коня, прошедшего комиссию, седло, обмундирование, шашку — стоит сейчас около трехсот рублей. Для большинства многодетных семей это полное разорение, путь в долговую яму к ростовщикам. Мы держимся на старых запасах, на круговой поруке и на слепой казачьей гордости, но жирок, Ваше Высочество, уже сошел. Мы выскребаем резервы до дна.

Они проговорили за закрытыми дверями почти полчаса. Вскрывали один гнойник за другим — от коррупции в интендантстве до качества фуража. Георгий слушал, не перебивая, лишь изредка кивая, и чувствовал мрачное удовлетворение. Максимович оказался не просто паркетным шаркуном с эполетами. Он досконально знал свои проблемы и, что было неизмеримо важнее, не побоялся рискнуть карьерой и озвучить их Цесаревичу в лицо.

— Хорошо. Это честный ответ офицера, — Георгий достал из внутреннего кармана суконного мундира свой потертый кожаный блокнот. — Значит так, Константин Клавдиевич. Ситуация с вооружением меня категорически, абсолютно не устраивает. Будущая война не даст нам роскоши и времени на переоснащение прямо в эшелонах. Я лично беру вопрос с первоочередными поставками трехлинеек с тульских заводов под свой жесткий контроль. Вы, в строжайшей тайне от штаба округа, подготовьте мне к завтрашнему утру точные, выверенные списки некомплекта. И не только по винтовкам. Мне нужны цифры по пулеметам Максима.

— Пулеметам, Ваше Высочество? — Максимович растерянно, почти по-детски удивленно моргнул. — Но позвольте… Главное артиллерийское управление в Петербурге официально считает их излишне тяжелыми, громоздкими и совершенно непригодными для маневренной кавалерии. Из-за системы водяного охлаждения и тяжелых станков Соколова они не поспеют за конным строем…

— Артиллерийское ведомство в Петербурге, генерал, активно готовится к войнам прошлого века. Они мыслят категориями Бородина, — жестко, с нескрываемым презрением отрезал Георгий. — А мы с вами будем готовиться к войнам века двадцатого. Завтрашнего дня. Мне нужны мобильные пулеметные команды. Мы поставим «Максимы» на легкие рессорные конные повозки, на тачанки. Огонь и маневр. Я буду пробивать эту тему в столице, даже если мне придется ломать генералам челюсти. Ваша задача здесь — немедленно отобрать самых толковых, смышленых урядников и молодых офицеров, которые не боятся сложной техники и умеют думать головой, для секретного обучения пулеметному делу.

Георгий решительно поднялся, давая понять, что разговор окончен. Максимович тут же, с легким скрипом суставов, встал следом, вытянувшись во фрунт.

— Вы старый, заслуженный солдат, Константин Клавдиевич, — Георгий подошел вплотную к генералу и посмотрел ему прямо в глаза, так тяжело, что тот едва не отвел взгляд. — И вы не можете не понимать, что тучи на востоке и западе сгущаются. Мне не нужны красивые парады и лихие джигитовки перед дамами. Мне нужна тугая, безотказная стальная пружина, которая сокрушительно разожмется ровно в тот момент, когда я отдам приказ. Я обеспечу вас новейшим оружием и прикрою от любой бумажной столичной бюрократии своим именем. А вы обеспечите мне Войско, готовое к страшной, современной войне. Мы договорились?

Генерал-лейтенант Максимович, человек, отдавший армии более сорока лет жизни, рубившийся с турками и усмирявший бунты, вдруг почувствовал, как по его позвоночнику, между лопаток, пробежал неприятный, колючий холодок. Перед ним стоял вовсе не юноша. Этот Цесаревич совершенно, пугающе не походил на своего мягкого, рефлексирующего брата-императора Николая. Что он задумал? Против кого он собирается применить эту «стальную пружину»? Такие разговоры за закрытыми дверями отчетливо, невыносимо пахнут военным заговором и переворотом…

— Так точно, Ваше Императорское Высочество. Сделаем всё, что в силах человеческих, — твердо, на выдохе ответил Максимович. В этот раз его идеальная выправка была не данью придворному этикету, а инстинктом подчинения сильному вожаку.

Генерал напряженно, лихорадочно думал: что ему делать? Должен ли он написать секретный рапорт о содержании этого странного разговора с Цесаревичем в Санкт-Петербург, военному министру Куропаткину? И стоит ли вообще это писать, учитывая, чья власть может вскоре оказаться сильнее?

— Вот и отлично. Жду ваши списки к восьми утра, без опозданий, — Георгий коротко, удовлетворенно кивнул и направился к выходу. Взявшись за тяжелую бронзовую ручку двери, он на секунду обернулся. Лицо его осветила легкая, холодная светская улыбка. — А теперь пойдемте, Константин Клавдиевич. Там, за дверью, безнадежно греется превосходное французское шампанское. Не будем расстраивать ваших бравых офицеров и прекрасных дам нашим долгим отсутствием.

Выходя в сияющий огнями и оглушающий вальсом зал, Георгий скользнул взглядом по бледному лицу генерала. «Не слишком ли сильно я напугал наказного атамана? — мелькнула быстрая, прагматичная мысль. — Ничего. Пусть боится. Страх — отличный катализатор лояльности, пока нет времени выстраивать доверие».