ЧАСТЬ 2. Глава 1.
1815 год. Санкт-Петербург.
Мальчонка, наряженный в утеплённое по погоде платье и пальто с металлическим пуговицами, полный беззаботного детства, делал свои уже далеко не первые шаги по устланной солнечными лучами и осенней листвой аллее Летнего сада.
Тёплый осенний ветер приятно щекотал его щёчки, а он изо всех сил старался увернуться от лямок, с помощью которых его сдерживала нянюшка.
Мимо проходили люди, кто-то чинно и достойно, кто-то восторженно оттого, что лихолетье закончилось-таки, а кто просто наслаждался устоявшимся наконец-то миром вокруг.
Дитя искало взгляд представительного мужчины — того, кто, по мнению мальчика, мог бы стать его другом, вечным защитником и просто papa’. Невысокий, среднего возраста, стройный, с бледным лицом и внимательным взглядом, этот мужчина притягивал его как магнит.
Проходя рядом с багряного цвета кустами, мальчик бросил быстрый взгляд в его сторону, надеясь, что их глаза встретятся. Он представил, как этот человек может взять его за руку и провести хотя бы вон к той лошадке, что держит под уздцы военный господин.
Вернувшись наконец-то из Европы, он опирался на трость. После ранения в бедро, молясь всем святым за спасение жизни, именно трости он доверял вершить справедливость в своей судьбе.
Ведь этой проказнице всегда хотелось наказать его, по справедливости. Хотя куда ещё больше наказывать-то?
Вдовец в первом браке, князь Бутенев, оставшись на руках с малюткой сыном, уже перестал тешить себя иллюзиями, что супруга его Наталья Васильевна с сестрой Варварой вернётся-таки из Франции. Сопровождая в свите императрицу Елизавету Алексеевну в Вену после военных действий в России, оставив Сашеньку на нянек, она наконец-то воссоединилась с супругом, прошедшим войну от и до.
Какие же это были шикарные дни, полные смелой любви и мечтаний. Они буквально купались в славе Александра I, дам восторженно встречали русские воины и соотечественники-немцы. Им поклонялась и рукоплескала вся Европа после победы над Францией, над императором Наполеоном.
Но после случился громкий скандал. Роман в посольстве и нежная душа Натали, она не устояла. Умоляя, княгиня просила развода, утверждая, что понесла от молодого красавца поляка. Сгоряча и вовсе не владея собой, она признавалась в ужасающих поступках против его дочери от первого брака.
Утверждала, что никогда не любила Виктора Михайловича, а только терпела его ненавистную страсть в супружеской постели.
Как же дурно совпали все события этой весны. А всё потому, что после убийства императора Павла в 1801 году великая княгиня Анна Фёдоровна — супруга цесаревича Константина Павловича, получила разрешение поехать в Кобург к больной матери и навсегда покинула Россию. Уехав, она хотела официально оформить развод и стать свободной. Но получила отказ.
Однако после победы над Наполеоном, она снова сделала безуспешную попытку подступиться к своему победоносному деверю – императору Александру I.
«- слово «развод» нынче не моде».
Князь Виктор Михайлович хмуро смотрел на двух дам, шедших ему навстречу по аллее.
«- неприятные особы».
Решил он вдруг совсем безосновательно. Такие соврут и дорого не возьмут. Пустые душонки.
«- он нелюдимый, женоненавистник – скоро все в свете будут считать именно так».
Ныло сердце. Верно на непогоду, и он всё чаще думал о сыне Сашеньке.
«- если что случится со мной, на кого оставлю дитя, ведь матери он не нужен совсем».
«- родился у неё с паном Войчинским сын, а после дочь и забыла она напрочь, про светлый облик нашего Сашеньки, говорят, и веру новую приняла».
«- обвенчалась в католичестве».
Он и сам не понимал, почему такое стало возможным. Как же горько было на душе в тот момент, когда Натали, уезжая, закрыла за собой дверь, оставив в гостиной съёмной квартиры в Вене только тишину.
Он тонул в этой тишине, не в силах постигнуть, как такое могло случиться именно с ним.
После в бесшумной ярости, князь устремится под пули в коротких схватках с врагом, желая лишь одного — преодоления непримиримой пустоты, охватившей его сердце.
Казалось, именно в сражениях он находил спасение от собственных страданий. И вот очередной выстрел заставляет сердце замереть.
Забыв про мать, старшую дочь и сына он, в своём собственном существовании, вдруг стал хрупким и безумно одиноким. Он понимал: именно здесь, в гуще сражений, возможно, кроется ответ на вопрос о том, кто он есть на самом деле.
***
Текст письма от матери - вдовствующей княгини Софии Антоновны, умолял его привезти внука в Первопрестольную.
«- … смири гордыню, Виктор. Ведь сколько времени прошло. Такое время пережили, войну отстояли. В голод и разруху вернулись. Слава господу нашему, стены дома в Москве сохранились. Выгорел весь подчистую. Привези внука, прошу. Дочь твоя - Женечка, уже совсем не та, что помнится тебе. Твоей твёрдой руки не хватает в её воспитании».
Лучше бы он не читал этих строк; образы, наполненные нежностью и счастьем прошлых лет, причиняли лишь боль. Со временем стало нестерпимо горько понимать, что настоящая любовь, которую он потерял, навсегда останется в прошлом, а впереди его ждёт лишь пустота.
Воспоминания ложились жуткими кадрами.
Ярость и гнев.
Желание придушить собственными руками родную дочь.
Тогда она снова нарушила установленные правила, снова пренебрегла доверием, как будто не понимая, что стоит за каждым словом, ею произнесённым сгоряча в то утро.
А после образ усопшей первой супруги — Элен и неконтролируемое желание, прижать к себе, насладиться этим телом не отпуская…
Как же после этого он может контролировать ту, которую возжелал грешными мыслями своими?
И вот сердце бьётся в унисон с мыслью о том, что такая ненависть совершенно не соответствует его истинной любви к дочери. Но как объяснить нужно было в тот момент своей душе истину, ведь она верила в предательство.
И как сделать так, чтобы эти мрачные чувства не поглотили его вновь?
Вспомнился адъютант, Игорь Андреевич Лопухин, покинувший Россию с любимой женщиной. Ничего его не остановило. Он просил передать для мадемуазель Эжении его глубокий поклон и почтение. А ещё благодарность за то, что вовремя его отвергла, разгадав обман и желание обогатиться.
«- прощайте мой генерал, бог даст свидимся».
Генерала покинули буквально все.
А самых дорогих для себя людей, променяв их на призрачную тень любви, он бросил сам. В его жизни не осталось места для искренних разговоров и теплых объятий: любовь и дружба канули в небытие, а семейные узы потеряли свою значимость.
С каждым днём жизнь становилась все более пустой, и он уже не мог различать, где заканчивается его гордость и начинается желание увидеть любовь в глазах близких.
Взгляд сына нашёл его глаза.
Этот мальчонка готов был любить его просто так. И он хотел, чтобы любили его. Ему нужна была и бабушка, и сестра. Ему нужна была полная семья.
***
1815 год. Москва.
- Они собрались-таки. Всё ждали, когда дорога подсохнет и санный путь наладят. Женечка, да что с тобой? Разве же ты не хочешь братца увидеть?
Неимоверным усилием воли подавила раздражение. Старательно работала над собой, не желая смотреть в сторону письма. Написанное размашистым почерком генерала, оно лежало на столе в малой гостиной.
Молчала.
- Мальчонка оказался никому не нужный. Матушка его в Европе, венчалась в католической вере.
- Бабушка, но что вы право говорите? Я ли не хочу увидеть их? Не обещаю, что полюблю сразу, но ребёнок, в чём его вина, что так всё случилось? Пусть приезжают. Приветим как самых дорогих гостей.
Я могла стерпеть буквально всё, но только не слёзы в голосе этой женщины.
Меня не трогала ненависть во взглядах и словах пленных французов и поляков, которых я выкупала из плена в Муроме, в те дни, когда их гнали по этапу в Сибирь.
Выкупала за копейки, делая практически рабами, потому как считала, что они просто обязаны восстанавливать разрушенную и разорённую ими Москву. Сдавала сколоченные бригады из пленных внаём, тем русским семьям, кто нуждался в постройке новых домов, а также в ремонте старых: - сгоревших и пострадавших во время пожара.
А ещё продавала их.
Мысленно отвергая себя такую. Причин на то было много: - по-настоящему дееспособных мужчин в стране не хватало. Наше войско было до сих пор не выведено из Парижа и Франции в целом.
Россия, не поверженная врагом, захоронив и оплакав своих сыновей, обернувшись вдруг и кинув взгляд на Европу, «поняла», что на её женские, хрупкие плечи легло слишком многое.
- Вы считаете, что это не гуманно? Что в Сибири к ним лучшее отношение? Разве же они не должны отрабатывать свои хлеб, ночлег и одежду? Ведь они знали, на что шли, неся горе и разбой в чужую страну! Пусть работают до изнеможения! Для чего они тогда остались в живых?
- Голубушка, Евгения Викторовна, вы вовсе меня не так поняли…
- Две бригады продала супруге купца Игнатьева давеча, и что с того? Её крестьян, сколько погибло в ополчении? И муж вот пропал без вести. Кто, поля пахать будет и баб с детьми кормить?
Мы часто гуляли в сопровождении театрала и русофоба - господина Гусятникова Михаила Афанасьевича в том самом парке. С горечью вспоминали сгоревший дотла новый театр у Арбатских ворот. И мне порой казалось, что мужчина глаз не мог оторвать от сестрицы моей двоюродной - Елизаветы.
Стройная, со светлыми волосами, она притягивала взгляды окружающих, словно магнит. Её сдержанные манеры, были украшением в любой обстановке. Белоснежная кожа нежно притягивала к себе взгляды мужчин. Под солнечными лучами, словно фарфор, она излучала давно уже невиданную утончённость и благородство.
Люди, встречая её взгляд, невольно замирали, очарованные магией, исходящей от этой необыкновенной особы. Её улыбка, искрящаяся добротой, могла растопить даже холодное сердце губернатора Москвы.
Лиза стала не просто красавицей – для кого-то она была олицетворением мечты, в которой собраны свет и тень, хаос и иллюзия гармонии послевоенных лет.
- Младшая ветвь Демидовых сватов прислать хотят. Елизавета Петровна лишила покоя Василия Львовича. Видел он её на балу у Ростопчиных. Почитай три тысячи с лишним душ крепостных имеет. Заводы на Урале. Скажу я вам.
- Не слишком ли поспешное это решение? Люди они баснословно богатые, не спорю. Нечета нам. Да только без любви, как же это?
- Ох уж это ваше: - «люб, не люб»! Слышал я про него.
- Да не вы ли у Демидовской старшей дочери в сватах ходите, Михаил Афанасьевич? И о её сыне нам рассказываете?
- А хоть бы и я! Что в том плохого? Как вот только подступиться как к деве молодой? Молчит она и будто о венчании совсем не думает. Витает в облаках...
- А что о нём думать? Василий Львович, что, разве был он нам представлен? Ухаживал он за Лизой, выдавая свой интерес? Или привык всё вот так получать? По одному щелчку пальцев?
- Это произойдёт не пройдёт и четверти часа. На аллее встретимся «нечаянно». Вот поддержкой вашей хотел заручиться, княжна.
Вздохнув, я качнула головой в изумлении.
«- что дети малые».
И мои пальчики в перчатке сжались в кулак оттого, что вспомнилась мне другая Лиза, приехавшая из Владимира накануне Бородинского сражения в Москву. С располневшей фигурой, тихим характером, тайно вдруг влюбившаяся в адъютанта моего батюшки. Тогда хватило только одного обеда перед отъездом, и дева, потеряв душевный покой, была будто в аду всю дорогу.
Она умела молчать уже давно, всё скрывая от матушки. Я тогда так и не поняла её настроения.
Та ночь, когда при нас секли плетями крепостную девку Алёну и первую любовь мадемуазель Эжении – месье Жан-Ноэля дю Белле, стала поворотной в наших жизнях с Лизой.
Секли по приказу моей тётки Александры Фёдоровны с особой жестокостью.
А после Алёну, так и не пришедшую в себя, свезли в монастырь в телеге. Александра Фёдоровна сама сопровождала её в Муром утверждая, что этот обмен ей очень даже по душе. Что купленная мной Алёна в крепостном московском театре ей никогда не нравилась.
Под обменом тётка подразумевала мальчишку Степана, который действительно оказался монастырским крепостным.
Виконта же гнали по этапу, как государственно преступника. Через несколько дней, после военного суда его сослали в Сибирь. Он не кричал более, не рвался ко мне. Он только долго смотрел взглядом, полным жуткого отчаяния и неосознанной тоски вдаль, понимая, что это конец.
И я не хотела вспоминать о том дне. Боялась себя и того человека, который проник через окно моей спальни. Боялась увидеть его после в Муроме или в Москве. Его образ преследовал меня по ночам, как только я узнала, что значится он в беглых.
Слегла тогда от волнений наша Лиза.
Металась в бреду, крича, что матушка её – исчадие ада, которое не даёт ей покоя. Таяла на глазах, превращаясь в тень себя прошлой. А придя в сознание, просила пострига и уединения монастырского, не желая никого видеть.
- Лизонька, ты только выздоравливай. Не спеши. Прошу. Наступит зима, и я покажу тебе нечто и тогда, если не глянется тебе это занятие, уедешь. Хорошо?
- Он даже не смотрел в мою сторону. Несуразная, разве я могу в ответ стать любимой? Я словно клоун на сцене, пытающийся вызвать расположение к себе, но вместо этого провоцирующий недоумение и смех над собой. Не заметная ни для кого, стараясь сдержать плач сердца, я продолжаю заедать обиду и страх перед собственной матерью. Как же горько мне от этого.