Глава 12
Костяшки пальцев генерала побелели, вцепившись в резную спинку кресла. Слова дочери, брошенные в запале, жгли хуже пороха, опаляя всё его достоинство. Её язвительное замечание об отношениях его старинного друга с дочкой Екатериной – врезалось в память вовсе не пулей, оно было осколком, в полной мере отравленным презрением.
Виктор Михайлович, привыкший к грохоту сражений и повиновению, чувствовал, как внутри разрастается ледяной ком обиды. Это не непокорность солдата – это просто бунт своеволия и полной безнаказанности.
И это всё – его дочь.
В ответ он готов был… Да что он, собственно, мог? Запереть её в комнате? Лишить балов и выездов? Эти меры годятся для избалованной девицы, но не для мадемуазель Эжении, в чьих глазах порой мелькал тот же неукротимый огонь, что когда-то горел в его собственных, когда он бросался в самую гущу боя.
Нет, грубая сила тут не поможет. Память о предавшей его супруге Наталье, мешала найти такие нужные слова, которые не сломают дочь, а образумят. Слова, которые пробьются сквозь пелену юношеского бунта и напомнят о долге, о семье, о той любви, что он, кажется, так неумело пытался ей дать.
Но какие это должны быть слова? Он, чьи приказы решали судьбы целых полков, теперь стоял обезоруженным перед собственной дочерью, не зная, с чего начать этот сложный разговор. Ярость в его груди боролась с растерянностью, словно два зверя, готовые разорвать его на части. И генерал Бутенев, закалённый в боях, почувствовал себя вдруг самым слабым человеком на свете.
Что-то дрогнуло в его лице. Боль от покалеченного на фронте бедра прошлась по всему телу. Его Женька будто почувствовала это всей своей бунтарской душой, она бросилась к нему, стараясь защитить от самого себя.
Подойдя очень близко смотря в глаза, молила только об одном, боясь за его здоровье.
- Вы только не расстраивайтесь так, прошу. Я всё помогу решить. Сашенька, подойди к отцу. Присядьте всё с дороги. Давайте успокоимся.
Голос Жени звучал непривычно мягко, почти умоляюще. Обычно в её словах сквозила стальная уверенность, а сейчас… Сейчас он слышал только страх. Страх за него. И этот страх обжигал сильнее любой физической боли.
Он послушно опустился на покосившееся от старости кресло, чувствуя, как нога немеет от долгого стояния. Это кресло напоминало ему самого себя.
Сашка, его копия в миниатюре, с опаской подошёл, прижался к его колену. Маленькая ладошка сына робко легла поверх загрубевшей руки отца. В этом прикосновении князь почувствовал такую любовь и заботу, что ком подступил к его горлу.
Однако вдовствующая княгиня София Антоновна, взявшись вдруг за сердце, произнесла строго.
- Этого ребёнка здесь не должно быть.
- Бабушка, вы только не спешите принимать решения. Ребёнок во всей этой истории, вот он как раз и ни при чём.
- Если этот ребёнок останется в доме, то вы, княжна, никогда, поверьте моему слову, не сделаете достойной партии. Ни в Санкт-Петербурге, не в Москве. Девочку нужно отвезти в приют.
- Тогда почему мадам Варвара этого не сделала? Я хочу видеть девочку.
- Не делай этого, Женечка, увидишь, а после рука не поднимется.
- Как же так? Ведь она сестричка нашему Сашеньки. Почему сразу в приют? Отвезём её в деревню. Лукерья позаботится о ребёнке. В приют малютка однозначно не поедет.
*****
Странная, совсем пожилая женщина, молчаливая и с лицом как будто высеченными из камня, вела меня по длинному, словно бесконечному коридору. Её походка была медленной, размеренной, словно шла она по хорошо знакомой тропинке в густом лесу.
Будто шла по памяти, опираясь на воздух одной рукой.
Я шагала за ней, пытаясь угадать…
Понять себя. Узнать: - что мною движет?
Что-то не давало покоя. Почему поляки не забрали своё дитя, позволили увезти на чужбину?
Наконец, мы остановились перед неприметной дверью, которая казалась такой же серой и безликой, как всё в этом месте. Старуха толкнула её рукой - дверь скрипнула, будто в протесте против такого вторжения.
Внутри оказалась маленькая комната. Чистая, аккуратная, словно вылизанная, но... серая. Всё вокруг было серым: стены, пол, даже шторы на окне, которые едва пропускали свет. В комнате стоял небольшой стол с умывальником и стульями, а в углу – детская кровать с грубой простынёй и шкаф.
«- неужели в доме всё вот так устроено»?
«- как в казарме»?
Уставшая няня держала на руках ребёнка, который спал, тихо всхлипывая. Он был на грани сна и того состояния, когда мог подорваться и заголосить от любого шума. Сегодня был тяжёлый день. А ночь? Разве то ночь была?
Капризы, отказ от еды, попытки сбежать из комнаты. Истерики. Девочку звали Ирена, так приказала барыня, которая привезла её. Малышка скучала, требовала внимания, проявляла свой протест. Она это делала так, как умела, скучая за матерью и за привычной обстановкой. Так думали все.
Вот и сейчас, услышав чьё-то присутствие, вздрогнула и проснулась. Глаза наполнились слезами, ротик скривился. Няня быстро прижала её к себе, шепча успокаивающие слова.
- Тише, тише, солнышко. Я здесь, я рядом.
Ведь знала, сейчас главное – не дать волю новым слезам. Иначе остаток дня будет вновь потерян. Да хоть бы ребёнок, привезённый из-за границы, понимал эти слова. Но хоть что-то же она понимает?
А мне казалось, что у девочки уже просто не было сил плакать. Это скулил маленький, всеми брошенный котёнок. От которого так или иначе хотели все избавиться.
- Передайте мне девочку.
- Госпожа…
Крепостная, которая вела меня по коридору присела послушно, укорив интонацией голоса. Значит, понимает она всё про господ, понимает, что ребёнок этот…
А после она велела няне исполнять мой приказ.
«- здесь помрёшь быстрее, чем помощи дождёшься».
И вот!
Мы смотрим друг на друга с маленькой девочкой. Бешено колотится сердце. Она изучает меня молча, стараясь понять, что ей ожидать от этого нового лица в её жизни.
- Раздвиньте шторы!
Они не понимают меня, не исполняют быстро приказ, как того хотелось бы мне. И вот я уже сама откидываю тяжёлый лён портьеры одной рукой. А после с ужасом понимаю, что действительно держу на руках маленького братца Сашеньку.
- Ну как же так? Наталья, что…?
Прислуга смотрела мне буквально в рот, желая дослушать до конца, желая знать, то, что поняла я.
Ребёнок же, обхватив вдруг за шею меня, стал тихо всхлипывать, боясь, что я верну её обратно к незнакомой тётке.
Но ведь и я для неё незнакома. Или это просто зов крови?
«- неужели никто не видит этого сходства»?
Посадив девочку на стол, шепча ей обещания и целуя в висок, перебирала короткие волосёнки на границе роста, возле шеи. Искала родимое пятно. Бабушка Софи говорила, что с таким розовым пятном все Бутеневы рождаются.
«- она что же бросила моего отца, будучи уже в тягости»?
«- родила не от пана и молчала»?
«- как же вовремя я успела».
«- как же вовремя мы все успели. Ирочка — сестричка».
- Когда девочка плачет пятно становиться от напряжения красным? Ведь так?
И тут до тётки, что вела меня коридором, наконец-то доходит истина:
- Пресвятая Богородица!
- Когда её привезли?
- Да уже как несколько дней. Измучились мы с ней. Не спим все ночи. Я и не поняла сначала.
- А то, что у ребёнка черты лица как у княжича, вы разве не видите? В глаза ей посмотрите!
- Слепа совсем стала, барыня. Годков мне уже сколько. Совсем слепа.
«- слепа и таится, боится, что отправим в деревню век доживать».
С рук я уже девочку не отпускала. Стремительно шла в обратном направлении, прижимая её к себе всё сильнее.
В доме царила атмосфера, похожая на зыбкое равновесие между тишиной и ожиданием. Запутавшись в клубке противоречивых чувств, всё сильнее осознавала произошедшие. С руками, обвивающими хрупкую фигурку сестрёнки, моё сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот выскочит из груди.
Вбежав в гостиную, смотрела, часто дыша, на бабулю и генерала, а после…
- Только осторожно, мне кажется, она заснула. Так измучена, что я просто не знаю, что делать изначально, дать выспаться у меня на руках, или начать кормить её хоть чем-то.
Успокаиваясь, присела на потёртое место дивана. Оно было самое близкое к окну.
- Бабуля, идите сюда. И вы, Ольга Васильевна. Гляньте, что я обнаружила.
Девочка, обняв за шею, спала, положив доверчиво личико на моё плечо. Сдвинув волосики, я показывала, то, что находилось у неё под ними, переходя немного на шейку.
- Да как же это?
- Ну вот видите, а вы в приют родную внучку собрались!
Бабуля, прижав руки к груди, не смела ни слова вымолвить, смотря на спящего ребёнка. Аккуратно переложив её голову себе на локоть, показала личико.
- Знакомьтесь, перед вами княжна Ирина Викторовна Бутенева.
Девочка, словно почувствовав знакомое тепло, приоткрыла глазки. Знакомыми и такими родными она всматривалась в рыдающую фигуру над собой. Лицо бабушки показалось ей будто смутно знакомым, как воспоминание из другой жизни или далёкого сна. Слабая ручка потянулась вперёд, пальчики коснулись морщинистой щеки.
- Ба… бу…
А дальше плотину прорвало, потому как поняв, что произошло на самом деле, малышку хотели прижать к себе буквально всё.
- Как же она смела скрывать от нас рождение маленькой княжны?
- Вот почему она была не с ними в день катастрофы. Пан Горский изначально понял, что это не его кровь и верно отдал малышку на воспитание в другую семью.
- Тихо, Сашенька всё слышит.
- Это моя младшая сестрёнка? А моя мама, она с ней приехала?
И только генерал, замерев, не веря тому, что слышит смотрел на нас остекленевшим взглядом. Он опирался локтем на колено, и на его лице жили только одни глаза.
Мне казалось, что он был совсем не с нами.
Ведь Вена окутывала его воспоминаниями, сладкими и невероятно романтичными. Каждая ночь была подарком, прощальным даром от любимой, молодой супруги. Он был уверен в нерушимости их чувств, в вечной преданности...
Накануне того рокового дня, когда его мир рухнул, они зачали дитя. Вопреки всему.
А он и не знал о том, что зарождалось внутри его жены, что вместе с новой жизнью рождалась и измена. Не подозревал о том, что эти сладкие ночи были последними, что любовь, казавшаяся вечной, превратится в пепел на рассвете нового дня.
Утро пришло, как всегда, но оно уже не несло прежней радости. В воздухе витал странный привкус. Горечь и обман. Словно кто-то незаметно подменил мир, заменив его на копию, точную, но лишённую души.
Он смотрел на женщину, которую любил всей душой, и не узнавал её. Не верил её словам.
А она говорила, что ждёт дитя от другого…
- Отец!
Он перевёл взгляд на старшую дочь. А после повторил это словосочетание вновь мысленно. Удивительно звучит. Потому что у него есть ещё и младшая. Дочь. А ещё сын Александр. Вот ради кого стоит жить на этой бренной земле.
- Нам всем нужно прийти в себя. Сменить штат в доме. Сделать ремонт.
- Увы, в Питере нет твоих пленных французов. Как быть? Моя старшая, любимая дочь?
Мне нравилась эта ирония, и взгляд, который, оживая, наблюдал за младшенькой.
- Придумаем что-нибудь. Но до тех пор, пока не встанет лёд на Неве, мы не вернёмся в Москву. Жить будем в обособлении от всех, уверена люди забудут сколько у Бутеневых в семье детей. В доме траур – это версия для всех.
Я не знаю передали ли на Ирочку метрики о её рождении, но крестить мы её будем в нашей вере, примерно через два месяца. Я уверена, что мадам Варвара попытается ещё раз связаться с нами. Хочу предупредить сразу. Разговаривать с ней буду только я. Поберегите свои нервы.
Страшный грех они сотворили со своей старшей сестрой, лишив младенца семьи и любви.
Ей придётся ответить за многое.