Глава 2
Моё состояние было без сна и видений. Совсем краткое, как мне показалось, и похожее на детский сон - дневной. Этот сон будто дождём смыл тяжесть с души. Даже не смыл. Нет. Однако я будто с другого места стала смотреть на ситуацию в целом. Незримо обрела ту самую свободу, о которой говорила женщина на крыльце монастыря.
«-решительно нам не стоит больше видеться с Игорем, я объясню ему все по телефону, мама поймёт меня, папа поддержит, я верю в это».
«- не видится с ним, пока всё не успокоиться».
Было стыдно в душе, что примеряла кольцо. Носила его, закрепляя другим, более подходящим по размеру.
Стыдно перед всеми на работе.
«- как же хорошо, что не надела его сегодня; считая, что могу покорябать им ребёнка оставила украшение дома».
«- как же хорошо, что раньше времени не переехала жить к жениху».
Эти мысли сновали крейсерами в мозгу, не давая осмыслить, где я сейчас нахожусь.
Смартфон был разряжен, он не реагировал на мои попытки включить его заново. Выйдя из берёзовой рощицы, решила, что телефон побывал вместе со мной в воде. Заметила, что солнце клонилось по моим подсчётам примерно к пяти часам вечера.
Вспоминая то, как нас гонял физрук в институте, готовая к любым физическим нагрузкам, с удовольствием понимала, что приняла весьма правильное решение утром: - надеть удобную спортивную обувь в тон к своей одежде.
«- вся в чёрном, как птица ворон с покрытой головой, сойду за монахиню, может, какая машина подберёт по дороге и подбросит до города».
Счистила грязь с влажной юбки, обтёрла руки, перекинула маленькую сумочку через плечо и грудь. На боку она была совсем неприметной. Потуже сделала перевязку платком на запястье, опасаясь, что ушиб или растяжение начнёт болеть сильнее.
«- итак, вперёд, дорогу я помню, отвлекусь от боли в руке ходьбой».
«- всё будет хорошо».
«- воздух свеж и теплее вроде в разы стало, чем днём было».
Понимая, что это ненадолго ведь майское солнце собирается на покой, — определилась с направлением. Решила вернуться в монастырь, зарядить телефон и вызвать отца на помощь. Он обязательно приедет за мной, не задавая лишних вопросов. Бодрым шагом пыталась обойти болотину по сухому. Однако замочив вновь ноги, в конце концов, освободившись-таки от всей этой грязи, я наконец-то отправилась, искала гравийку.
Безысходность от неразделённой любви осталась в лесу, она продолжала спать, уютно разместившись под тем раскидистым деревом серой березы.
Мысленно я не спешила возвращаться в лес, стараясь забыть о существовании не разделённого чувства. И ничего особого, и странного не замечая вокруг, выйдя из кустов на дорогу, вдруг поняла, что она никогда не чувствовала на своей поверхности груза тяжёлой техники, которая разравнивает её после допустим проливных дождей.
«- вроде и кустов этих не было».
«- я помню, грейдер оставляет по бокам дороги насыпи, а тут всё неровно и будто телега ехала, вот и колея. Не с той стороны я вышла видимо».
Обернувшись вокруг оси, заприметив купол церквушки вдали, вздохнув с облегчением, двинулась на ориентир.
«- все дороги ведут в Рим, не помню кто это сказал. В нашем же случае не Рим, конечно, но как я понимаю, это лучшее решение в данной ситуации».
Подозрения, что иду окружным путём и доберусь я до монастыря, возможно, уже затемно, заставляли спешить. Тело, привыкшее к многочасовым физическим нагрузкам, не бунтовало. Оно входило во вкус, освобождаясь от стресса.
Сквозь облака пробивались последние яркие лучи солнца, окрашивая небо в золотисто багряные оттенки. Шла по-старому, широкому тракту между полей, наслаждаясь одиночеством. Монастырь манил меня своей спокойной аурой, обещая укрытие от суеты мира на несколько часов. А, возможно, и всю ночь.
Не хотелось вопросов и участливых взглядов.
Хотелось пить.
Скоро жажда сожмёт горло так, что дыхание начнёт сбиваться. И тогда уже вряд ли получится идти в заданном темпе. Пришлось, сойдя с дороги, и найти всё ту же речушку. Она подковой стремительно уходила в поле и возвращалась, становясь всё глубже и шире.
Подумав и осторожно согласовав этот момент со своим внутренним миром: - предупредив его что вода, совсем не кипячённая, решила, что всё обойдётся в конце концов.
Став на колени и склонившись в удобном месте, принялась пить из пригоршни, удивляясь тому, какая на вкус вода необыкновенная.
«- ускорюсь, пока никого нет рядом, перейду на спортивный бег, не люблю темноту на незнакомой местности».
Размеренное движение и влажная одежда, свежий ветерок приводили мысли в порядок. И в моей голове уже звучал уверенный голос Игоря, от которого я ожидала разумного ответа на все мои умозаключения. Мужчина должен был понять очевидное: - мы точно заигрались.
«- испортим друг другу жизнь, и это будет мелочью по сравнению с тем, какие страдания примет наш ребёнок, разделяя любовь между матерью и отцом».
«- Женя, ты, как всегда права».
Это был ответ моего жениха.
Очень правильный.
Лишённый условностей.
А их было очень много.
***
«- наполовину оплаченный ресторан и аренда лимузина, приглашённые гости, мой безумно дорогой наряд, серьёзный взгляд отца… от него не спрятаться; вздохи мамы».
«- вы когда-нибудь отменяли свадьбу»?
«- нет» …
«- никогда»?
Вспомнилось, как мама рассказывала, что дочь их главного бухгалтера ждала жениха в её самый главный день.
А он не приехал.
Подружки невесты ещё долго обсуждали бледный вид Леночки, её тихие слёзы, наряд, фату и звонок Сергея с Сахалина.
«- Прости».
Шептал он ей.
А она рыдала в трубку телефона, слушая страшную правду, которая называлась:
«- Люблю другую».
Мозг просчитывал финансовые потери наших с Игорем семей, ища спасение в возможности получить длинный отпуск и отпускные, разумеется, которые мне были положены как учителю.
- Простите.
Шептали стыдливо губы…
Глаза же в изумлении смотрели на практически полностью разрушенную часовню и монастырский двор. Пламя давно уничтожило многое вокруг, оставив лишь обугленные стены и груды не до конца сгоревших конструкций.
Печальным памятником над останками монастыря высился чудом уцелевший купол, который я и признала издали.
Мне казалось, воздух до сих пор был наполнен едким запахом гари, хотя пожар случился явно не сегодня. Под ногами хрустели остатки рухнувших деревянных балок, некогда поддерживавших крыши надворных построек. Среди руин виднелись обгоревшие иконы, их лики, казалось, застыли в скорбном молчании.
Шепча выученную, по приказу Кати, молитву, стояла, опустив голову, остановив спешный шаг.
Пыталась осмыслить увиденное.
Среди обломков боковым зрением заметила блеск металла — это был уцелевший крест, чудом сохранившийся среди разрушений. Он казался чем-то чуждым для меня: - одинокий призрак прошлого среди пепла и разрухи.
Небо, слабо освещённое зашедшим уже за горизонт солнцем, должно было сейчас закрыться ночной темнотой. Захлопнуться. Были видны первые звёзды, я никогда не замечала ранее, что они такие близкие и холодные.
Темнота наступала медленно, как, будто не решаясь полностью поглотить остатки дневного света. Вдалеке на горизонте, еще теплился слабый отблеск заката, но он уже терял свои краски, превращаясь в серую дымку. Я стояла и чувствовала, что земля под ногами становится все холоднее.
Она вовсе уходила из-под ног.
Уходила, потому что я совсем ничего не понимала, увидев за обгоревшими стенами церквушки скелеты кладбищенских надгробий.
Интуитивно, будто боясь оставаться на всеобщем обозрении, отшатнулась.
Не дышала.
Честно не дышала! Пока бежала те несколько шагов.
Слыша стук собственного сердца, нырнула под остатки крыши сараюшки.
Удивилась тому, как сжаты мои кулаки.
Сознание, устав винится перед родственниками за сорванную свадьбу, испуганно металось, страшась задать самому себе самый главный вопрос на этот момент:
«- где мы»?
«- я точно помню, что кладбища не было, уходила в поля именно со внутреннего двора, а с него сейчас и начинается старая и покосившаяся кладбищенская ограда».
Превратившись в соляной столб, молила солнце окончательно зайти за горизонт. Наверное, впервые в жизни не страшась темноты.
«- где я»?
- Что застыла дурь несусветная? Присядь. Или и ты шальную пулю отхватить захотела? Чему вас в монастыре только учили? Не слышала разве? Стреляли.
От хриплого шёпота, звучавшего со стороны кладбищенских крестов, я кулём осела в сажу и грязь. В голове поднимался жар. Ничего не понимая, шепнула, что в монастырях учат молитвам, наверное.
- Молитвам. Это да.
Чей-то протяжный голос и неуловимое движение в мою сторону. И я ощутила возле себя человеческое тепло. Глаза привыкали к темноте. - Ты кто?
- Стёпкой кличут. А ты?
- Евгения.
На языке вертелось отчество, его я привыкла называть всегда перед учениками. Но то был не ученик, и он меня опередили.
- Сестра?
- Кому?
- Значит, послушница Эжения это ты? Тебя искали монахини после пожара, говорили, что батюшка за тобой из города подводу прислал. Пошли.
- Нет, это не я.
- Хватит тайны разводить, пленённый француз повсюду рыщет. В город подаваться надо.
- В город? Француз?
- Тьфу ты! Ты от любви своей к этому месье совсем головы лишилась? Выбираться нужно. Пошли!
И пацан, выскочив из укрытия, если можно было правильно судить по звукам, рванул в сторону кладбища. Он будто знал, что это единственное место, где можно спрятаться. Место, где тебя не найдут. Там среди могил, старых деревьев и памятников, можно переждать и собраться с мыслями.
«- А вдруг найдут»?
Страх меня погнал за ним.
- Подожди, Степан.
- Стёпкой зови. Мне так привычней. Грамоте оне обучены, подумаешь.
Он шмыгнул носом, вновь где-то совсем рядом, я слышала, как мальчишка сморкнулся в темноту и отёр пальцы о штаны, а после взял меня за руку.
Хотелось достать влажную салфетку из сумочки.
«- полное отсутствие воспитания у ребёнка».
Но ударом в висок толкнул смысл сказанных слов этим самым ребёнком о том, что француз повсюду рыщет.
«- какой француз, какой месье, что за бред»!
«- я не послушница»!
«- молчи, дурёха, а то проколешься».
Эта мысль была сродни той, которая бесновалась в голове, когда мы стояли у кабинета директора с Игорем.
«- молчи Женька, молчи и принимай новую действительность, иначе не выживешь».
Эта фраза, прилетевшая будто на крыльях той самой птицы перелётной, что показала мне своё крыло в двадцать первом веке, стала девизом всех последующих дней и ночей.
Мы шли со Степаном в ту ночь очень долго. Он молчал, будто, боясь спугнуть меня. И только часа через четыре спросил тихо.
- Устала?
- Да.
- Привал?
- Да.
- Хорошо. Я тут знаю одно место.
Мне кажется, мы вновь направлялись в тот самый лес, который приютил меня днём. Или нет? Верно нет. Ушли уже далеко. Сколько километров отмахали? Но возвращение под укрытие из берёз именно сейчас, казалось, мне очень опасным.
- Не пойду в лес. Давай спустимся к реке и укроемся под обрывом в ивняке.
- И то верно. Ты там схоронилась? После пожара?
- Да.
- Приказчик ваш бесновался больно разыскивая. Говорил, что не вернётся без тебя в город. Что батюшка твой генерал с него шкуру сдерёт живьём.
- Пожар?
- Почитай, что седмица прошла. Пленные, раненые французы подожгли поленцу дров и вот... Паника! Оне сами сбежали, прихватив орудие охраны.
- Сбежали?
Мне стало по-настоящему страшно. Пленные. Жестокие и голодные. Звери в обличие людей.
- Ты будто не в себе.
- Страшно мне, Стёпа. Все мечты рухнули, любовь умерла. Я будто целый мир потеряла.
- Слышал я про твоего месье благородного. Бросил он тебя и в Брюссель укатил, так монахини говорили. Не горюй, я тебя доставлю к батюшке.
- А сам?
- На войну подамся. Сытая жизнь, скажу я тебе, на войне. Одно наслаждение канониром возле пушки служить. Кашу в обед тебе положено и краюху хлеба, опять же взвар сладкий. Про масло слышал, но не верю… Каждому, знаешь ли масла не напасёшься…
Слушая наивный бред сорванца, прислушивалась, стараясь не засыпать. Прижала его к себе. Так было теплее.
А ночная река жила своей жизнью. Мягкий плеск водицы создавал особую атмосферу без посторонних звуков. К утру всё окуталось туманом, словно невеста в белоснежном одеянии прошла.
Река явно доносила до нашего внимания плеск своих обитателей — это были рыбы, лягушки, птицы и даже, наверное, таинственные существа, которые прятались в её глубинах.
- Держи корку монастырского хлеба. Он обгоревший немного, но ничего.
- Спасибо.
Мальчишка вытащил из-за пазухи грязный сухарь.
По обе стороны берегов затаились деревья, склоняющие свои ветви к воде, словно желая услышать секреты о создании всего мира. Лунный свет до самого рассвета играл на поверхности, рисуя сказочные картины.
А голоса «таинственных существ» мы точно услышали поутру. И не понимая, что творим, прижались со Степаном друг к другу едва дыша.
- Господи помоги.
- Ш-ш-ш, мамзель. То вроде не французы.
- Какая я тебе мамзель!
- Молчи. Услышат нас. Поутру знаешь, как голоса разносятся по реке? Утром всё по-другому.
Мы долго отсиживались, прячась в ивах, а когда солнце совсем уже встало, осторожно выползи из укрытия. Оглядывались по сторонам, пачкаясь, взбирались вверх по обрыву. Утро было тихим, лишь легкий ветерок шелестел травами, воздух пах сыростью. Вдалеке за полем, виднелся лес, темный и манящий, обманчиво обещающий безопасность.
- Пошли по тракту.
- Тихо как, будто затаились все.
- Не затаились, а ждут француза для сражения. Наши в Можайск сейчас стянули войско.
- Откуда ты знаешь?
- Так, ваш приказчик и говорил об этом.
«- как не сойти с ума»? «- как вернуться домой»?
«- или это Степан сумасшедший и мы скоро все поймём это»?
«- наверное, так и есть: - он из интерната для детей из сложных семей, и нас давно уже разыскивают».
Именно так я и успокаивала себя, теша надеждой.
«- тогда кто поджог монастырь»?!!
«- где я была целую неделю»?
«- Господи»!
В отчаянии с губ слетали сами слова молитвы.
- Ты молись, конечно, но знаешь, нам лучше шибче идти. Если попадём в город к вечеру попрошу тебя дать мне гроши, свечку куплю и поставлю во здравие… Дашь?
- Дам, конечно, как не дать. Слышишь? Кто это?
Остановившись, мы смотрели друг другу в глаза.
Его зелёные с крапинками впитывали мой образ и вроде даже как посмеивались.
- Как есть телега катит. И птица вон взлетела испуганно. Кто это такой смелый? Не знаю. Укройся. Залечь тебе нужно вон в кустах.
- Там болотина.
- Беги!
Я пустилась в бег, задрав юбку, не чувствуя под собою ног и вновь оказавшись в воде, передёрнула от холода всем телом, глубоко дыша.
«- Господи, домой хочу. Чистой воды сумасшествие. Кто-нибудь верните меня обратно! Верните! Я на всё согласна! Я замуж за Игоря пойду… если нужно».
Голоса приближались.
Вода сжимала тело ледяным кольцом, я не могла остановиться. Каждый шаг давался с трудом, ноги утопали в скользком илистом дне, а дыхание сбивалось, превращаясь в короткие, прерывистые рывки. За спиной слышался топот, и я знала, что они близко. Руки хватались сами за кусты. Изрезанные, они кровоточили. Сердце колотилось так, будто готово было вырваться из груди, но страх гнал вперёд, заставляя забыть о боли и усталости.
- Мадемуазель Эжен, вернитесь! Батюшка ваш в Москву собирается. За вами послал. Вернитесь! Он приказал забрать вас из монастыря.
Хотела кричать, что не мадемуазель Эжен я вовсе, что это ошибка какая-то. Что устала до одури, промёрзла и хочу домой к своим настоящим родителям.
«- молчи Женька, молчи и принимай новую действительность, иначе не выживешь».
«- выходи к ним, они, явно посмотрев на тебя, признают ошибку».
«- если я сейчас выйду к ним, то да они поймут это, наверное, а я выдам себя за другую послушницу, всё спишем на завоевателей французов, не знаю, как быть иначе».
«- не знаю»!
Ещё вполне осознанно сняла с себя сумочку двадцать первого века и умышленно утопила её в болотине, втаптывая ногами в ил. Повязала платок на голову. А после одумавшись, освободила ступни от кроссовок.
Шла обратно босая, практически по пояс в воде, путаясь в длине юбки, вновь раздвигая руками кусты. Стучало сердце в висках. И хотелось кричать от страха.
Дрожа, кусала губы до крови.
А увидев крупного мужчину в сюртуке тёмного цвета, заглянув ему в лицо, вдруг поняла, что рыдаю взахлёб. И заикаясь буквально не могу сказать ни слова.
- Святые угодники!
Он подхватил меня под мышки, вытянув из воды и вдруг разволновавшись, вконец, кликнул Степана.
- Без сознания она! Живой бы довезти до батюшки, сигай в телегу, стели мешки и шинели.
Всё остальное было бредом.
Меня качало немилосердно и трясло от озноба. В бреду я звала крестьянского мальчика Степана, прося его не бросать меня одну на болотах. А после слышала конную многочисленную поступь, скрип колёс и голоса.
Голоса.
Зовущие меня.
Крики и рыдания.
А ещё видела палату в больнице двадцать первого века и девушку на кровати, трубки, тянущиеся к её вене, и мою мамочку, что склонилась над нею.
- Женечка, они обязательно найдут, кто стрелял!
Она тихо плакала:
- Доченька, ты только живи!