Глава 4
Спасибо проведению!
Я выбрала правильную дверь. Её двойные, высокие, немного узкие, серые полотна с рисунком в позолоте стремительно взлетали к потолку, который терялся в вечерних сумерках.
Ручка из бронзы тяжело повернулась.
И вот…
Как оказалось, именно эта дверь, как раз и вела во внутренние господские покои. Странно было, если дочь генерала ломанулась бы в сторону кухни или дворовых построек. Как есть странно. Я просто обязана, должна была помнить, как пройти в свои покои.
Женщина в тёмных одеждах, стоящая одиноко в коридоре, подпирая спиной стену, метнулась тенью и встала как вкопанная, напряжённо смотря мне в глаза.
Отшатнувшись от неожиданности. Однако, вглядываясь в лицо незнакомки, прошептала тихо:
- Я многое не помню, сразу говорю. Работа в монастыре, в строгости и нужде; болезни, - они меня лишили многих воспоминаний. Простите. Но кто вы?
Тихо плача, прикрывая низ лица длинным кончиком тёмного платка, она не решалась обнять меня. Шептала только о том, что господь услышал её молитвы.
- Нянюшка?
Я спросила наугад. Ведь нужно же было что-то говорить. Нужно было стоять на своём хотя бы до того момента, когда я смогу вернуться к своим родителям. Я была уверена, что они примут и не выгонят меня, и вторую Женьку тоже оставят. Сменят адрес, переедут в другой город, уберегая от лишних разговоров. Вот их любви точно хватит на нас двоих.
И поэтому, я просто включала логику, вспоминая из того, что проходила в школе и в институте . Проверяла на пригодность любой возможный расклад.
Кивая головой, в согласии, подтверждая, что она моя няня, женщина безмолвно утирала слёзы.
- Хочу к себе. Мне нужно побыть одной. Но я прошу быть рядом. Можно?
И ей не нужны были больше слова или подтверждения. Любовь нянюшки была всё поглощающей. Казалось, протяни руку и можно было ощутить её чувства.
Женщина не требовала больше слов, не нуждалась она и в доказательствах: - просто готова было принять меня любой. Безмолвный труд по догляду за княжной не испытывал усталости, не кричал от жалоб. Он и трудом-то не был для той, которая любила мадемуазель Эжению как родное дитя.
Так думала я в тот момент про эту женщину. Узнав позднее, что няня - она просто крепостная.
Однако я должна была бояться её. Ведь она сразу могла распознать подмену.
Но нет.
Мы шли коридорам и погружались в старый московский, боярский быт. И мне становилось спокойнее. Потолки, украшенные резьбой, арками устроенные переходы. Здесь, в этой части дома, время казалось остановленным, и каждый наш шаг нарушал его покой, даруя мне возможность прикоснуться к прошлому.
На сундуках, стоящих возле окон и на подоконниках лежали предметы быта, о которых я только читала в исторических романах. Керамика с замысловатыми узорами, медные подносы и силуэты старых ламп: - воспоминания сквозь века.
Картины на стенах.
Здесь не было места суете современного мира.
Я имею в виду того, который я оставила только что за дверью. Про двадцать первый век я уже и не вспоминаю.
В парадной комнате этого дома как раз было всё обставлено на европейский манер. Это было сделано для гостей, ведомо.
Я окрестила их «великолепными палатами», построенными на образец венецианских. Вероятно, по проекту одного из иностранных архитекторов, которые вместе с русскими строителями украшали столицу произведениями церковного и просто житейского зодчеств по приказу Петра I.
А вот в местах, которые были непоказные для гостей, я увидела ту старую, боярскую Москву, которую иногда показывали в фильмах.
Вздохнув, желая уже быстрее дойти; от слабости делая вид, что всё это привычно мне, вспомнила «Отче Наш» и, наверное, что-то произнесла. Потому как нянюшка встрепенулась, и испуганно взяв меня за рукав платья, изумлённо присматриваясь к его ткани, вдруг сказала, что идти нам нужно не так, как обычно.
Путь мы держали в те комнаты, в которых когда-то любила заниматься рукоделием моя матушка.
У них окна всего на всего, на двор и находились «оне на антресольном этаже».
О, как!
- А мои …?
- Её сиятельство княгиня Наталья Васильевна отдала их своей младшей сестре, сироты они обе...
- И что?
- И мадемуазель Барбара…
- Кто?
«-Барби»?
Я в недоумении взирала на остановившуюся женщину.
- Мадемуазель Варвара, оне уже, как заселились давно. И в свет выезжать начали. Их первый сезон. Он очень важен. Партию хорошую ей пророчат, вот и предложения уже поступать начали. Красавица она. Но в Питер дамы собрались - наступления француза боятся, вас вот только ожидали. Всё про Христорождественский женский монастырь в Твери судачили, я слыхала. Будто по пути он.
Я хмуро кивнула в ответ. Женщина ещё хотела что-то сказать, однако мой шёпот остановил её.
- После всё скажешь. Веди.
Списали Женьку окончательно. Вначале в монастырь, а после и вовсе на антресоли спрятали.
К постригу, видать готовят. В Твери всё и произойдёт.
Мрачно размышляя таким образом, взойдя на второй этаж левого крыла дома, открыв ещё двери, я ступила в тёмное помещение. Тёмное оттого что тяжёлые, пыльные портьеры закрывали все окна.
- Осторожно.
Нянюшка была рядом. Немного отдёрнув пыльную ткань, глянув во двор и не увидев там ничего, кроме разросшегося куста бузины, я вдруг натолкнулась взглядом на портрет пожилого мужчины, висящий на большом крюке в простенке.
Мы с ним были похожи как две капли воды.
И это сразу бросилось в глаза. Тёмные одежды мужчины и фон были обрамлением для смуглого лица с упрямо сжатыми губами и напористого взгляда, будто говорившего мне о чём-то.
«- мой дед со стороны матушки, коль я так сильно похожа на неё, значит точно он, ведь я права»?
Мозг старался как можно больше извлечь информации из того, что видели глаза.
«- уж не его ли это дом был изначально, ведь не зря висит портрет»?
В стороне вдруг стало светлее, это помешало мне довести до конца мысль. Кто-то открыл дверь в светлое помещение. И я увидела словно светлицу в тереме.
« - Похоже, это всё когда-то было девичьими покоями».
В голове набатом стучали слова о монастыре. Тёмный платок на мне короткими, но густыми кистями спускался практически до пояса.
Становилось по-настоящему страшно.
К светлице вела крепкая деревянная лестница примерно из восьми – десяти ступеней, украшенная стариной резьбой.
Взошли.
И вот, кажется, мы стоим уже под самой крышей этого огромного дома в самом центре той самой Москвы, которую сожгут то ли по приказу Кутузова, то ли Наполеона.
«- в голубятне будто я; поймали и закрыли, как перелётную птицу».
«- но в неволе птицы не поют».
«- увы».
«- они всеми силами души стремятся на волю».
Две девушки, одетые совсем просто, пряча от меня виновато глаза заканчивали с уборкой. А я оглядывала сей терем, окна которого действительно хорошо пропускали лучи вечернего солнца.
И в этот момент я вдруг поняла, что совсем ненадолго здесь.
«- бежать надобно».
«- обратно к тому монастырю».
«- бежать и пытаться вернуться домой».
«- должен быть выход из этой жуткой ситуации».
Однако сознание, тасуя, как карты эпизоды произошедшего, подумав, что прежде нужно окрепнуть телом, решило отложить расспросы примерно на сутки.
- Искупаться бы мне с дороги и…
- Вначале трапезничать.
- Хорошо.
Понимая, что все присутствующие глаз с меня не спускают, совершенно по наитию, скромно опустив глаза, прошла в соседнюю комнатку и увидала таз на столе, покрытом скатертью, медный кувшин и большое деревянное ведро с чистой водой. А ещё лохань на полу из широких досок.
В неё хотелось залезть и мыться безостановочно, пока не появится то самое чувство, при котором дышится легче. Принялась наливать воду пока только в таз.
Совершенно не обращая внимания на тихие стенания нянюшки, сняла узкий и длинный платок с головы.
За убрус, конечно, огромное спасибо лекарке, — прикрыл он мою голову с заколками в волосах и непонятное для всех платье, прикрыл до самого пояса. Он был тёмно-синий с ещё более тёмными полосами по кайме. Не могла сказать, что сие обозначает. Но везли меня в окружении гусаров и солдат с покрытой головой как монахиню.
Может, так и нужно было?
- Не обвенчали, и убрус повязали, будто и не собираются более в свет вывозить. Будто снова к монастырской жизни готовят.
Плачущий голос женщины резанул по сознанию.
- В свет вывозить говоришь? Француз скоро в Москве будет, а вы всё про балы…
Не дождавшись ответа, решила, чтобы не молчать, вопросами повторять последнюю фразу человека, который так или иначе будет обращаться ко мне. А далее он сам всё скажет. Или всё же молчанием буду давать понять окружающим, что положение моё такое…
Мм-м.
Которое известно только мне самой.
«- сбегу, как только подвернётся случай, не дамся в монастырь».
Прикрыв дверь туалетной комнаты и оставшись наконец-то в одиночестве, приложила руки к вискам.
«- господи, мне бы только этот день отстоять правильно».
«- так вечер уже, немного осталось».
«- нужно сразу всем дать понять» …
«- что понять, в своём ли ты уме»?
Снимая машинально платье, расстегнула на спине молнию. Освободившись от спортивного лифчика, сложила всё в укромном уголке. Спрятала под скатерть в глубинах стола.
«- та комната тёмная перед лестницей в светёлку, похоже, камин я видела в ней, сжечь всё это нужно».
«- так лето вроде, кто позволит камин зажечь»?
«- и что»?
«- сыростью несёт от всего, туманы вон с реки, да мало ли причин».
Мысли без устали вили гнездо. А тело давало сбои, колени подгибались, и фокус терялся иногда. Вспомнилась своенравная дама из турецкого сериала, которая спорила с султаном и его матушкой за покои. Она бы не позволила так с собой обращаться.
Умылась, а после залезла-таки в бадейку. Присела и встала на колени. С ведра кувшином поливала для себя сама, намыливаясь тёмным, пахнувшим дёгтем, куском мыла.
Разглядывала герб на одной его стороне.
Устало гоняла мысли, слушая незнакомые голоса в комнате. Решилась и отдельно отмыла от грязи волосы. Склонившись над бадьёй и завернувшись в простыню. Вытирала их, ища взглядом расчёску. Довольна была только тем, что никто не беспокоит и воды, согретой как я понимаю жарой, много оказалось в ведре.
А после накинув длинный халат, сшитый из ткани, напоминающей лён с печатным рисунком, обернула вокруг головы прообраз полотенца.
Выглянула.
Вспомнив про своё платье и бельё двадцать первого века, крепко прикрыла дверь в комнатушку с туалетными принадлежностями, стрельнула глазами на нянюшку.
Она самозабвенно вместе с прислугой занималась широкой старой периной, совсем несуразно лежащей на кровати, которая стояла в большой нише в стене.
Женщины старались втиснуть её таким образом, чтобы прикрыть тёмную поверхность перины с ещё более тёмными пятнами и распределить начинку из совсем свалявшего пера внутри как можно ровнее.
Я ощутила невыносимый запах тлена.
- Уберите её совсем.
- Да как же без перины?
Женщина в шоке смотрела на мои мокрые волосы, покрытые тканью на турецкий манер.
Я перевела взгляд на гору текстиля, уложенного стопой в недрах деревянного кресла с высокой спинкой.
- Перину снесите в нижнюю комнату моих покоев.
- Нижнюю комнату?
Под таким удивительным градусом они не смотрели на этот вопрос. Не смотрели так на эту ситуацию в целом.
- Я хочу видеть залу перед лестницей в светлицу. Снимите в ней все портьеры с окон. Наведите там порядок.
- Так не велено.
- Кем? Насколько я помню, это дом моей матушки. Разве не он был оговорен в её наследии? Кто здесь повелевает так, чтобы лишить меня всех удобств?
Тишина была жуткой. Я вновь говорила наугад, следуя только своей логике и наблюдениям. Рисковала буквально всем и шла ва-банк.
Женщина бледнела. Прислуга смотрела на меня открыв рот. А после всплеснув руками, нянюшка тихо пыталась сказать мне что-то.
- После. Все разговоры после. Это для чего?
Указала взглядом на кипу из одеял, пледов и тканей.
Нянюшка стала объяснять, что чистые ткани они закрепят на манер штор к крючкам в стене и прикроют ими мою кровать.
- Ни к чему нам балдахины. Стелите всё чистыми слоями на кровать. Эти одеяла тоже. Покройте всё плотным покрывалом и будет достаточно. Не нужно перин и подушек. Главное — чистота и свежий воздух. Уберите всё, что связано со старым пером.
Постельного белья я не наблюдала. Из чего сделала вывод, что неположенное оно мне.
Метнувшись стремительно вон из комнаты, минут через пять одна из девушек привела ещё трёх. И молчаливая работа закипела.
Я вновь пошла в туалетную комнату, необходимо было убраться за собой, спрятать вещи и высушить волосы.
Солнце осторожно, совсем по-летнему шло на закат.
Трапезничали мы в совсем небольшой зале, из которой лестница вела в светёлку. Её отмыли наспех, шторы раздвинули, заложив жёсткими складками, привязали к крюкам в простенках. Протёрли окна и подоконники. Скромно обставленная, приёмная выглядела серо и невзрачно. Казалось, из неё вынесли всё ценное когда-то. Выделялась она из всех мной виденных сегодня комнат, большим портретом в простенке. Мужчина в камзоле, как я уже говорила, очень знакомый на вид, смотрел мне прямо в глаза.
Накрывала на стол статная женщина. Высокая, с большой грудью. Она и корзину со снедью принесла из кухни, и грязную воду, в которой я мылась, собралась выносить во двор. Её огромные, натруженные руки, были для меня немым укором.
- Оставить работу!
Тишина.
Развернувшись, крепостные не сводили с меня взора.
- Закройте входную дверь на засов. Трапезничать, так всем вместе. Жаль чашек маловато. Ну вот хоть пиала сойдёт.
Младшая из всех, совсем ещё девчушка вдруг подбежала к стене и склонившись над тёмным, незамеченным мною раннее сундуком, принялась открывать его крышку. Нянюшка подошла, и в её руках я приметила ключ.
- Вот посуда вашей маменьки, княжна.
Девочка присела и опустила глаза.
- Посуда…
Я в шоке смотрела на окружающий меня мир.
- В этой части дома, на антресолях, всё сложено в сундуки. Всё, что принадлежало когда-то княгине Элен. Вашей матушке.
- А вы?
Жуткая догадка осенила меня.
- И мы ваши. Только вот если вас заново в монастырь, в Тверь. То нас что в услужении к мадемуазель… Варваре определят?
И снова гнетущая тишина в мрачной комнате.
- Ну сегодня меня точно не отправят в монастырь, а завтра посмотрим. Если чистое постельное бельё есть в сундуках, то найдите самое необходимое, затопите камин, согрейте его, просушите и застелите.
На столе стали появляться приборы и тарелки.
А я всё возвращалась мысленно к теме моего предполагаемого заключения.
«- ждут наследницу игуменьи, ждут воздаяния за неё от благородного рода».
«- а родным не терпится избавиться от девушки и начать жизнь с чистого листа».
«- в чём вина бедной Эжении, как узнать»?
Мы разделили на всех кашу из горшочка и блины. Крепостные ожидали моих действий, боясь притронуться к еде.
Взяв себе кусочек отварного мяса, кашу и пиалу с молоком, вдруг поняла, что с этим всем невозможно справится. Мысленно примерно посчитала калории, и тарелочку блинов с деревенской сметаной, сдвинула обратно в центр.
«-жирная какая».
Первая ложка каши во рту дала понять мне, что масла в ней было хоть отбавляй.
- Сюда бы Степана. Он о такой каше мечтал всю дорогу до Можайска.
- Его при кухне оставили работать. Пока.
- Мой он. И при мне должен находиться. Пусть камин топит, воду помогает выносить и охраной возле двери стоит. Из этой комнаты ни ногой.
- Монастырский он. За долги отданный хозяином.
- Значит, станет моим. Выкуплю. Без него пропала бы я в полях.
Тишина прерывалась только осторожными звуками от соприкосновения ложек к тарелкам. Девушки рассматривали меня украдкой. Но молчали, наверное, вспоминая о былом.
Глоток молока, тёплой струйкой опустился в желудок, и всё будто поплыло вокруг.
- Я спать, заканчивайте без меня.
Женщина в теле, вскочив вдруг на ноги тихо, скуля бросилась ко мне, умоляя не отдавать их молодой княгине и её сестре.
- Только генерал верхом за ворота Первопрестольной, так секут по их приказу всех провинившихся. Вот и сыночка моего…
- Ксенья да погоди ты, разве не видишь, сомлела мадемуазель.
- Отставить слёзы. Завтра всё порешаем. Засов на дверях моих покоев открывать только по особой надобности. Чужих слуг и особ кроме батюшки не впускать, Степана научить всему, что я сказала. Сегодня и завтра до полудней я никого не принимаю. Все помещения моих личных покоев привести в ухоженный и обжитой вид.
- В конце этой комнаты есть лестница, она ведёт к отдельному выходу во внутренний двор и к кухне на первом этаже.
- Отлично. Вам есть чем заняться. Желательно, чтобы те люди, которые принадлежали матушке и мне, все обслуживали только это место в доме, а значит, были бы у меня всегда на глазах.
От этих слов чуть челюсть не свело. Копировала кого-то из кино, не отдавая себе отчёта в том. Однако присмотревшись к своему окружению, поняла, что на удивление всё будет исполнено.
Потому как я в своём праве.
«- нельзя следовать чужой воли, необходимо навязать им свою игру».
«- только как это сделать»?
Глянула на нянюшку призывно и поплелась в светёлку.
Засыпала на твёрдом ложе. Вместо подушки двухстороннее свёрнутое валиком одеяло из сшитых лоскутов ткани.
Под тихий шёпот нянюшки, застонав, вытягивалась на ложе, слушая о том, что тётушка из Владимира пожаловала. И как же сразу не уразумела нянюшка, да не узнала по голосу её.
Старшая сестра моей матушки – Александра Фёдоровна.
- У неё на руках имеется завещательное распоряжение. Княгиня Елена Фёдоровна, умирая, заверила грамоту о том: - уж, коль женится князь Виктор Михайлович вновь, то княжна, дочь его - Евгения Викторовна Бутенева переходит под опекунство не менее благородного рода Тухачевских- Васильевых.
Александра Фёдоровна, крестила вас при рождении, мадемуазель. Сурова она, но в обиду не даст свою единственную племянницу.
- Откуда знаешь?
- Присутствовала я при этом всём, то держала вас на руках совсем ещё малюткой, то за княгиней, умирающей ухаживала. Потеряла она ребёночка, сыночка своего, и сама вслед за ним ушла на тот свет, истекая кровью.
- Сколько времени прошло, может, изменилось что?
- Что измениться могло? Разве же позабудешь то время? Вам тогда десятый год шёл. В доме порядок был. А ныне девятнадцатую зиму будем праздновать. Это только из-за новой супруги – княгини Натальи мы как вроде под её вечным гневом стали ходить. При генерале она совсем другая, а без него сердитая ходит и кричит без причины, а раньше всё иначе было.
«- девятнадцать, мне всего девятнадцать, почти пять годков скинула, попав в это время, не отпустят в самостоятельную жизнь, навяжут опекунства пожилой тётки, или игуменьи из монастыря или мачехи».
Сквозь сон слышала, как нянюшка поднимала меня и помогала переодеться, приговаривая, что матушкины — это спальные рубашки, чистые и новые. Слышала, как стелили мне постель и плели косу. Не понимала, почему должна спать в чепчике. Но соглашалась, желая снова лечь и больше не слышать назойливые голоса и своих мыслей.
Улетала в сон, удивляясь, как за толстыми каменными стенами дома не чувствуется ночная июльская жара. И только мысль о том, что завтра будет тяжёлый день, и мне просто необходимо быть собранной по всем статьям, она не оставляла.
Не давала покоя.
В конце концов, усталость взяла своё, и вот невидимые волны окутывают всё моё существо, погружая в мир, где не существует ни забот, ни тревог. Они качают и шепчут, шепчут, набегая друг на друга, обещая, что скоро будет всё по-другому.
***
А к утру пришла прохлада из приоткрытого окна; захотелось укрыться не только простынёй. Захотелось того сонного уюта, которое может дать только нагретое уснувшим телом одеяло.
Чувствовала себя как после очень сложной тренировки и думала продлить чудесное состояние безмятежного сна. Помня про валик под головой, желая его использовать в качестве одеяла, сев и сонно оглянувшись, обещая самой себе, обязательно продолжить начатый сон, я вдруг столкнулась взглядом с генералом.
Он просто сидел в кресле, одиноко стоявшем посреди комнаты на вытертом ковре. Сидел, наклонившись, установив локоть на коленях; подперев ладонями подбородок.
Смотрел, не мигая на меня.
- Доброе утро, князь.
Мой голос охрип ото сна.
Подтянув простынь к подбородку и закрывшись ею полностью, ждала, понимая, что никто не придёт мне на помощь. Именно в этот момент мне придётся держать ответ за всё, что натворила его непутёвая дочь. Что натворила я, перейдя ручей и заснув в том лесу.
Ждала его вопросов, не ожидая от судьбы ничего хорошего.
Шло время.
Никто из нас так и не заговорил.
- Зачем ты стала так похожа на неё? Исхудала и стала другой? Мне будто снится этот кошмар.
Тихий хрип из преисподней. Голос, полный страдания.
- Не знаю.
- Зачем ушла в эти покои и оставила свои? Хотела сделать больно? Моя Елена, это разве ты? Она любила эти комнаты. А ты разве имеешь права делать всем больно?
- По приказу вашей супруги, батюшка, я здесь. Меня проводили именно в эту комнату по её распоряжению.
Не знала, что ещё сказать, сжимая от напряжения пальцы на заледеневших ступнях.
- Натали, она ангел. Не хочу слушать наговоры про неё.
- Не хотите слушать, не задавайте вопросов. Правда, очень часто бывает горькой.
- Не смей!
- Не кричите на меня. Вот вы как раз и не имеете такого права! Позовите бабушку, почему вы в моих комнатах?
Господи, лучше бы я этого не говорила! Он в мгновение ока оказался возле моей кровати. Жилистый мужчина, невысокий, с ума сходивший от ярости. Мне не нравился его взгляд, будто пьяный и бессмысленная улыбка жуткая. Она сама собой расползалась по его лицу. Как нервный тик, которым он никак не управлял.
- Сними её рубашку!
Схватив ручищей за плечо в считаные секунды человек, который с тревогой ещё недавно спрашивал о моём самочувствии, он резко встряхнул моё тело, чепчик упал на пол, голова откинулась, хрустнул позвонок, волосы рассыпались по плечам.
С силой сдёрнул на пол. Не понимая происходящего, стояла перед ним как солдат на построении в той самой рубашке. Матушкиной.
«- господи, как она с ним жила»?
Чувства захватили; на краткое мгновение, поняв, что он ослабил хватку, вывернулась. Но не успела отдёрнуть руку, которую он в ярости схватил и готов был сломать сжимая. Треснула ткань, постаревшая от времени, оголяя моё тело.
- Ты опозорила наш род! Что он обещал тебе за ту депешу, которая пропала у меня со стола? Этот шпион Бонапарта. Выпорю! Места живого не оставлю! Сгниешь в подвале, гадина.
- Я не передавала ему ничего! Уберите руку, мне больно!
Его лицо исказило ещё большее бешенство. Каждый мускул тела был напряжён, как струна, натянутая до предела. Я понимала, что он действительно пришёл сюда неспроста. Готовилась дать отпор. Готовилась бежать и спрятаться в туалетной комнате.
Сделала попытку. Ткань всё рвалась… , а он глубоко дышал, пытаясь успокоить бурю внутри, но гнев только крепчал, выбираясь наружу в резких словах, готовых сорваться с губ и быстрых жестах.
В его памяти всплывали усиленные гневом образы предательства дочери, несправедливости, которые толкали его к грани.
Он, не отрываясь, смотрел на голое моё плечо и грудь.
Как же не нравился мне его взгляд!
Похоть в нём!
Замахнулся.
«- неужели он способен собственную дочь взять силой, или он видит сейчас только покойную супругу перед собой, или бить начнёт»?
- Не смейте! Я никогда вам не прощу этого! Отпустите! Господи! Помогите мне кто-нибудь! Генерал, вы не в себе!
Вырывалась что есть силы.
Понимала, что ещё мгновение, и останусь совсем голой.
- Ты отдала ему себя! Предала отца. Что он обещал тебе, продажная девка?
- Не отдавала себя и не предавала вас. Клянусь! Остановитесь ради всех святых! Вы потом сами себе этого не простите.
Мужчина замер.
- Я сейчас же позову лекаря, и если ты окажешься не девственной, ты сегодня же уедешь с игуменьей в Тверь. Уедешь, подписав все документы. Часть матушкиного наследия ты отпишешь в собственность монастыря, а вторую часть…
- Нет! Она не имеет права распоряжаться всем этим имуществом в неполные девятнадцать лет! Не имеет права принимать решения. Это могут делать официальные опекуны княжны, а они не согласны передать монастырю в Твери многочисленные подмосковные земли рода со всеми крепостными.
Этот голос внезапно оборвал жёсткий тон генерала.
Незнакомая женщина вошла в светёлку и несгибаемо прошла к креслу. Худощавая и смуглая, так жутко уверенная в своей правоте, что казалось всё войско Бонапарта, стоит за её спиной. Отец морщился оттого, что будто приходил в себя; он с ужасом смотрел на свою руку, сжимающую с силой моё плечо. На практически голую меня, старающуюся прикрыться хоть как-нибудь.
- Что ты творишь, генерал? На родную дочь руку поднял по навету той, которая оболгать может запросто, кого захочет. Где ты ангела видел? В своей спальне? Не богохульствуй! Сказала, отпусти дочь!
Женщина рыкнула, и генерал, готовый сказать было что-то, вдруг замолчал, отпустив меня. Я птицей метнулась к кровати: - сдёргивая злополучное одеяло, куталась в него, старательно сдерживая слёзы и кусая в кровь губы.
«- мамочка, где вы с отцом, заберите меня, прошу»!
- Да твоя собственная мать старается с не связываться с молодой княгиней Бутеневой. Уж чем Наталья её держит, не знаю.
- Той самой депешей, что пропала. Нет сил, уже молчать!
Они верно, собрались на мой суд! Меня стало трясти от внутренних рыданий. Закрыв лицо одеялом задыхалась.
Вошедшая бабушка была строга. Она не смотрела в мою сторону. Она будто боялась этого делать. Но шла в комнату, вслед за сестрой своей первой, возможно, совсем нелюбимой невестки, несмотря ни на что. Хорошо, что хоть не молчала.
Нянюшка, заглянув в комнату, увидев меня целой и невредимой, исчезла.
Её рук дело.
Поняла.
Созвала всех на помощь, думала, наверное, что прибьёт меня генерал в гневе.
Дышала, стараясь прийти в себя. Слышала вдали голос Степана, который докладывал, что запер дверь покоев на засов.
- Грешна, не спорю, люблю почитать последние новости на рабочем столе у сына в кабинете. Так что с того? Я как внучку, любимую в монастырь, отправила, так места себе не находила. В тот день искала нечто свеженькое, хотела знать о местонахождении вражеского войска. А заслышав шаги сына, торопясь о пламя свечи, нечаянно задела бумаженцией.
Забрала её остатки с собой, совершенно не зная ценности депеши. Просто письмо. Вот только как Наталья Васильевна, ещё будучи тогда в девичестве Полонской, об этом узнала, ума не приложу. Но только её змеиный шёпот мне уже по ночам стал сниться. Она и попросила меня сговорить её с генералом, обещая молчать и быть хорошей супругой моему сыну, а то военным судом грозила мне, потому как времена предвоенные наступали.