Глава 5

Всё остальное было сном или бредом, называйте, как хотите. Их громкие голоса слились для меня в единый фон, и сон стал спасением от действительности, которую не хотела более принимать.

Я лишь прилегла на кровать, возле которой стояла и повернулась ко всем спиной, подтянула к груди колени под одеялом. Мысленно пыталась уловить хотя бы отголосок того мира, который существовал для меня сам по себе, там в далёком будущем.

Каждая клеточка тела стремилась к нему. Иногда звучали голоса мамочки и коллег по работе, детские крики на ледовой арене и музыка из последнего отчётного концерта. И в эти моменты я думала, что всё ещё связана с той далёкой реальностью, но стоило приоткрыть слегка глаза и сфокусироваться на рисунке чужого ковра на стене, созданный моим воображением, то мир будущего рассыпался, как карточный домик.

Я вновь погружалась в ненавистные для меня голоса, которые старательно отторгала для себя. От которых с не мысленной силой бежало моё сознание. И вновь мгновения расплывались, как акварель на бумаге. Любимый мир казался далеким, и совсем недостижимым. В этом состоянии я не искала ответы на вопросы, которые и не задавала себе больше.

Я просто медленно умирала на время, больше не желая жить.

Мои страхи и желания смешались в хаос невозможного.

Каждый осторожный вздох напоминал о том, что реальность чужого мира ждет меня, стоит только прислушаться к его звукам.

Однако я точно знала, как необходимо спрятаться за плотно закрытыми веками. И делала это безостановочно. При этом мне казалось, что я теряю связь с собой, как будто ухожу глубже и дальше в спасительный омут сомнений.

Но даже в этой бездне я находила крошечные искры света: воспоминания, которые согревали душу, образы, наполнявшие сердце надеждой, приходили ненадолго, согревая меня своей любовью. Мешали всему этому высокое жаркое пламя и горевшие дома в Москве, всплывающие чернотой дыма в сознании, и мечущаяся фигурка в горящем доме, ищущая спасения и зовущая на помощь.

И именно это не давало мне должного, такого нужного покоя.

«- стать бы птицей и улететь» …

«- навсегда» …

***

В тот отрезок времени своего существования, совсем не ведая, что творю, я вдруг осознала себя в открытом окне светёлки, сидящей на широком подоконнике, свесившей ноги наружу. Ах эти оголённые ноги!

Как раньше. Никаких юбок в пол.

Ночь.

Ещё секунду назад невидящий взор, был обращён вдаль, ощущение лёгкости и желание улететь было непреодолимо.

Уйти навсегда туда, где жила когда-то и была безмерно счастлива, совершенно не понимая этого.

Уйти.

Невесомый ветер легко касался моей кожи, словно материнские руки нежно убаюкивали в объятиях ночи. Её голос звал. Взгляд скользил; время давно потеряло своё значение. Всё должно было остаться в безвременье.

И только полёт…

Освобождение. Навстречу первым намёкам на рассвет. В объятия слегка светлеющему небу.

Совсем не пугала высота.

Она влекла меня…

- Ты что творишь!

Я чётко знала, что не хочу слышать этот голос, и сделала движение телом.

Только вперёд!

Вон из этой жизни!

Мне необходимо выйти из этого жуткого плена!

Но меня крепко держали не отпуская.

Голос называл меня внученькой и просил простить за всё. Он кричал, зовя всех на помощь.

И меня тащили обратно!

Действительность!

Вот Она!

Кожа на ногах была в синяках и царапинах. Бабуля прилагала неумолимые усилия, удерживая меня, а я кричала в ответ, заходясь рыданиями:

- Только не зовите его! Ненавижу! Он не отец мне! Видеть не хочу! Мой отец- совсем другой человек. Поймите! Другой!!! Он умный и чуткий. Он любит меня и никогда слова грубого не сказал в жизни. Не зовите! А этот - гадкий! Я к мамочке хочу!

Билась в чужих, удерживающих меня руках, а после затихла, смотря почему-то в глаза женщины в тёмном уборе. Она прозрачной была и грустной. Смотрела скорбно, с пониманием, стоя совсем рядом.

- Кто вы?

Исчезла.

- Господи, помоги нам, так вот она, почему ничего не помнит, и исхудала так, сколько дней пролежала молча. Только воду и пила. Что же тогда в монастыре было? Отчего игуменья Евдокия молчала столько месяцев?

Умывали.

Они бесконечно это делали и шептали молитвы.

«- как же достали, холодно же, рубаха вся промокла».

«- помню я всё, разве же вас забудешь»?

Отвела руку няньки, накинула на плечи одеяло. Завернулась. И вновь кровать. Но лежать больше не хотелось. Сидела и смотрела на бабушку. Женщину, которая пусть и косвенно, но дала жизнь моему двойнику в этом мире.

Ей немного за пятьдесят, наверное. Обманчиво доброе, круглое лицо, светлые волосы и кружевной чепчик на голове. И только властно поджатые губы, и тонкий с горбинкой нос…

Знаем таких, встречали…

- Может мы в спокойной обстановке чаю попьём и обсудим то, что происходит?

Она не ожидала услышать разум в словах, произнесённых моим хриплым голосом. Откинулась на спинку кресла.

Замерла.

А далее…

Эти звуки будто ей не принадлежали. Она совсем иное хотела говорить. Она хотела любить меня даже словами, но говорила то, что положено. Они вырывались из её уст, как будто на них лежал тяжёлый груз обязательств и ожиданий.

- Обещайте мне, мадемуазель!

- Вы снова начинаете? Бабушка! Просто. Назовите меня Женей. Который день сегодня? Говорите, как раньше…

Она молчала. А после, вдруг закрыв руками лицо, расплакалась. Горько. И совсем не по-княжески. Так как умеют делать все люди.

Дойти до неё было сложно, ноги не слушались меня.

Срабатывал внутренний тормоз.

«- что же пережила она, увидев меня в окне»?

«- как же жить с такой виной»?

«- не бабушка она мне, но и не чужой человек видать».

«- далёкий предок, можно и так сказать».

И вот уже мои руки обнимают, и я кладу ей голову на колени. Голос утишает бабулю, давая обещание, что никогда больше такое не повторится.

- Простите меня, прошу. Но только генерала не зовите, умоляю.

- Одни мы в доме. Уехал Викто’р с семьёй в Северную столицу.

- А что же вы не с ним?

- Как же я тебя оставлю, душа моя? Ты вся моя жизнь навеки вечные.

- А он оставил…

- Не суди его строго, он сам не свой после случившегося.

- Какой день сегодня?

- Июль, месяц. Двадцать шестое, двенадцатого года. Почитай уже, как четыре дня лежишь молча, ни на что, не реагируя.

«- месяц до Бородинской битвы, остался всего месяц, а далее в начале сентября Москва вспыхнет, и французы, убивая всех на своём пути, начнут грабить её».

- Нам действительно нужно многое обсудить. Прежде всего наш отъезд из этого города. Вы сможете мне поверить?

Подняв голову, всматривалась в её лицо.

- Да как же мы дом оставим? Родовое гнездо, которое обещали сохранить твоим потомкам. И венчание назначено на начало сентября. Уже и с батюшкой в церкви всё обговорено. Тётка твоя отправилась во Владимир за грамотами верительными и драгоценностями твоей матушки. Согласия дала она этот брак, как опекун твой.

- Венчание?

Я в шоке смотрела на женщину, вдруг подумав, что зря дала обещание не прыгать из окна. Высота больше не привлекала. Но первый этаж и дальняя дорога в глубинку…

- Помолвил тебя генерал со своим адъютантом. Благороднейший человек: - офицер лейб-гвардии Преображенского полка Игорь Андреевич Лопухин. Да ты знаешь его. Он готов взять ответственность за вас, мадемуазель Эжения, несмотря ни на что. Готов закрыть рты сплетникам.

- Освобождаю его от данного слова. Нам не до венчания сейчас будет. Что мне разговоры кумушек, которым заняться нечем?

Вошедшая нянюшка шепнула, что стол накрыт и надобно мне привести себя в должный вид. И разговор наш утих с бабулей, с тем чтобы заново начаться уже за столом.

***

Обдумав своё положение, пока умывалась и меняла одежду, прекрасно понимая, что Игоря этого Андреевича ни сегодня так завтра призовут в ряды действующей армии, решила не перечить:

- Я вовсе не против венчания в целом, хотя и не помню адъютанта его превосходительства генерала Бутенева.

- Да как же это?

Но бабушка вдруг замолчала, глянув на няньку, стоящую за моей спиной. Мне подали кашу.

Принюхавшись к блюду, опять уловила просто зверскую долю сливочного масла.

- А есть просто каша? На воде? Эту пусть Степан отведает, он любит так. А венчаться можно, допустим и в… Да хоть где. А сроки что? В сентябре, значит, в сентябре. Поедемте во Владимир к тётке Александре.

Тишина….

- Такое чувство, что ты недоговариваешь мне что-то, Женечка.

Бабуля с удовольствием ела мою пайку с маслом.

Я усиленно тасовала мысли, аккуратно положив ложечку разваренной перловки в рот. Вспоминала данные из истории, надеялась на то, что женщины — существа суеверные и богобоязненные. Особенно в эти времена

- Не договариваю, вы правы. А я могу вам довериться?

Тишина…

- Ешь, и поднимемся в светёлку…

Пока ела, складывала в мозгах логическую цепочку моих доводов. И вновь глоточки молока сводили с ума.

- Что бы такое молоко вкусное было, говорят: - у коровы должны быть только рыжие бока. Ни капельки черноты.

Бабушка озадачено глянула на нянюшку

- Как есть они только рыжие у Зорьки.

- В монастыре так говорили…

Кивала в согласии и глупой болтовнёй подготавливала почву для разговора. Разглядывала комнату, отмечая, что она пополнилась буфетом и широкой тахтой. Ковровые дорожки лежали на полу, создавая уют. А мне на плечи заботливо легла шаль кашмирская. Светлая. С нежным, едва видным рисунком и с длинными кистями.

- Не смотри по сторонам. Ешь.

- Я уже.

Бабушка свела брови к переносице, но, глянув опять мне за спину, смолчала. Договор видать у них с нянюшкой не перечить мне пока. Дать успокоиться, а после всё выведать.

В светёлке, расположившись на моём ложе, очень близко друг к другу, слыша дыхания собеседника, я старательно, переплетая вымысел и правду, поверяла бабушке свои логически восстановленные воспоминания.

- Монахини точно говорили о том, что под надзором в Соловецком монастыре проживает монах Авелий. Сам государь батюшка, покойный император Павел посылал за ним не один раз. И его сын Александр I, вот ныне тоже. Предсказатель сей монах. Святой человек. Ещё два года назад он высказал пророчество о вступлении войск Наполеона в Россию и о сожжении Москвы. Называл дни, когда завоеватель перейдёт на русские исконные земли, начиная войну. Всё совпало!

Прикрыв рот рукой, бабушка внимала мне.

Прищурив взор, она вдруг сказала глухо:

- Так вот, в чём дело! Графиня Каменская, она ещё два месяца назад покинула Первопрестольную. Я видела, как сея, дама привозила с собою Авеля: монаха с густыми всклокоченными седыми волосами и густою бородою, большими блестящими черными глазами, со смуглым суровым лицом и громким грубым голосом. Прорицатель внушил мне такой ужас, что я совсем не вникала в рассказы о нём. Это было примерно… На Рождество!

- Монахини называли месяц сентябрь. Его начало. Москва будет гореть! Её разграбят французы и наёмные поляки, которые будут особенно жестоки москалям. Бабуля, у нас совсем мало времени. Береженого, знаете ли, и бог бережёт.

- Я всё решу, мы завтра же покинем…

- И оставим всё мародёрам? Дом на разорение пустим?

Женщина смотрела на меня круглыми глазами.

- Что ты предлагаешь, Женечка?

- Всё это произойдёт в сентябре. Только никому, пожалуйста, не говорите. Начнётся паника. И мы не сможем покинуть город. Сколько у нас подвод в собственности?

- Совсем немного, князь забрал, он вывез практически все личные вещи, будто и возвращаться не собирался. Супружница его - княгиня Наталья, все мои обвинения отмела глазом не моргнув. Отпиралась хладнокровно и была ненасытна, всё украшения покойницы Элен искала. Опоила она генерала, чем, что ли? Твои покои, милая, совсем опустели, сестра молодой княгини - Варенька, твои наряды присвоила и меха соболиные. Но только велики они сейчас тебе, не жалей. Бог им судья. Не бедные чай, прикупим тебе гардероб.

Я отмахнулась.

- Не о том речь. Я говорю о настоящих ценностях: - предметы искусства и старины, иконы, оклады к ним с драгоценными каменьями, картины, редкие издания книг и рукописных библий; фарфор и семейное серебро чеканное. Всё нужно укрыть в подвалах, в потаённых местах. Да так, что и подобраться бы к этому нельзя никак было. Кирпичом заложить, камнями завалить и все бочки, что есть в доме, водой наполнить. Но главная ценность: - это наши с вами люди в деревнях и урожай этого года. Вот за кем и за чем подводы надо отправлять… Голод послевоенный, — предсказал старец.

Болезни страшные и мор.