Глава 12

– Одну холодную водку, лед не нужен, – бросила я бармену, с размаху присаживаясь на высокий табурет, стоящий по соседству с моим боссом. Оказывается, у него прекрасная крепкая задница. Примечательная и очень узнаваемая даже в полумраке гостиничного лобби-бара. Почему я раньше не обратила на нее внимания? – Татьяна? – изумленно вытаращился на меня Андрей, круглыми глазами наблюдая, как я с размаху закидываю стопку. – Что-то случилось? Вас обидели? Повторите, пожалуйста, – это уже бармену. – Не-а, наоборот. – “Наоборот” от “обидели” это как? И маринованный огурчик дайте, – снова бармену. – Наоборот – это сняли с моих плеч тяжелый груз старых привязанностей и глупых привычек. Спасибо, это вы здорово придумали с огурчиком, – я зажмурилась от удовольствия, закинув в рот закуску. – На самом деле он должен быть не маринованным, а квашеным, но у вас тут такого не делают. – У них нет, а я делаю. Меня бабушка научила, – похвасталась я и Андрей показал большой палец. А я расплылась в улыбке при виде второй порции водки. А что! Гулять так гулять! – Эм, я, конечно, не особо настаиваю, но, может, вы все же перекусите хоть что-то? Судя по стремительности внесенных в ваши планы на этот вечер изменений, поужинать вы явно не успели, – вроде как покачал головой с осуждением шеф. – Ой, я вас умоляю! Pokhui! – махнула я рукой, а Андрей поперхнулся своим пивом. – Скажите… – неловко замялся мой собеседник, пряча глаза и корча какие-то непонятные гримасы, – а где вы.. кто вас… в общем, почему вы так часто ругаетесь? – Я? – изумилась “часто ругающаяся” я. – С чего вы взяли? – Ну, с того, что вы только что ругнулись, – изо всех сил пытаясь удержать какую-то шальную улыбку, ответил босс. – Причем довольно грубо. – А что, pokhui – это прям грубо? – впервые смутилась я, осознав, что для носителя русского языка крепкие словечки моей бабушки наверняка имеют совсем не тот смысл, который вкладывала в них я. – Прям очень грубо, – кивнул Андрей и, не выдержав, расхохотался, запрокинув голову. – Прямо настолько грубо, что я бы так не рискнул. Но знаете, – он вытер набежавшие от хохота слезы, – все удивительно к месту. Вот я и спрашиваю – кто научил вас так виртуозно ругаться на русском? Мама или папа? Кто из них русский? – Бабуля, – улыбнулась я воспоминанию о худенькой, но жилистой женщине, которая вырастила меня, когда не стало родителей. – Мама и папа погибли, когда мне было четырнадцать. И меня взяла на воспитание бабуля – мамина мама. Она-то вот и была настоящей русской, родившейся в России. Она не очень любила распространяться о своем прошлом на родине, я только знаю, что она несколько лет провела в лагерях. Она говорила lesopoval. Но я так поняла, что это было что-то страшное. – Страшнее не придумаешь, – покачал головой Андрей. – Мои соболезнования, я не хотел затрагивать такую болезненную тему. Простите. – Да ничего, – вяло махнула я рукой. – Боль утраты родителей притупилась уже давно. А вот без бабули мне… тяжко. Она никогда не сюсюкала со мной, сразу мне сказала тогда: “Vnucha, твое детство закончилось. Учись быть взрослой”. Учись быть взрослой. Учись держать удар. Учись бороться до последнего. Эти бабули заветы я вроде бы и помнила. Но жизнь с Фергалом, взявшим меня замуж буквально через пару месяцев, потребовавшихся на получение разрешения на брак после наступления совершеннолетия, лишила меня возможности, вернее, необходимости применять эти уроки на практике. Сразу после бабушкиной внучки я стала его маленькой девочкой. Девочкой, которую он поклялся защищать и оберегать. Лучше бы, suka, от себя тогда уберег! – А давайте выпьем? За бабулю. И за вас. И за меня. В общем, за нас, русских. – А давайте, – легко согласился Андрей и сделал знак бармену повторить водку. – Такой прекрасный тост, произнесенный в Америке, просто невозможно проигнорировать. Странная штука – водка. Прозрачная, не пахнет, почти не имеет вкуса – так только, чуть сластит и язык печет. От первой слегка передергивает, на второй лишь морщишься, а после третьей идет как вода в сухой песок. Зато совершенно исчезают языковые барьеры, куда-то девается привычное смущение, которое я постоянно испытывала при общении с мужчинами – то не знала, куда смотреть, то прятала руки, то вообще старалась отступить за спину мужа – там мне было спокойнее. Было-было-было, но прошло, о-о-о… – У вас приятный голос, Татьяна. Наверное, ваши дети любили, когда вы пели им колыбельные. – Ага, – кивнула я, сдувая выпавшую вдруг почему-то прядку с глаз. – И голос приятный, и руки нежные, и задница ниче такая, и вообще, я вся такая распрекрасная, только никому не нужная. Ни-ко-му. – Ну зачем вы так? – покачал головой мой босс и многозначительно на меня глянул: – Наверняка по этой земле ходит человек, которому вы дороги. Возможно, очень дороги. Дороже жизни. – Дороже жизни? – горько хохотнула я, промахнувшись локтем мимо барной стойки. – Да ерунда все это. Полное дерьмо. Все эти слова ваши, которые вы, мужики, говорите нам, когда что-то хотите добиться. Добиваетесь, имеете нас по-полной, как вам вздумается, указываете, что делать, что носить, как краситься, с кем дружить, общаться, как воспитывать ваших детей, пока вы заняты. Типа на работе. Ага. А сами… со всякими shalavami кувыркаетесь. Козлы вы. Все козлы. И вы тоже козел, – я полезла в сумочку за картой, чтобы расплатиться за свою водку, но Андрей неодобрительно покачал головой и даже поцокал языком. Ну и ладно. – Хотя задница у вас симпатичная. Прям р-р-р, – я шевельнула руками с растопыренными пальцами. – Но у Фергала была лучше. Но он… – я покачала указательным пальцем перед глазами шефа, – самый большой козел. Ненавижу его. Вот не-на-ви-жу. И спать хочу. Пошла я. – Я провожу, – вскинулся Андрей, успев подхватить под локоть до того, как левая нога предательски подвернулась. – И бутылку минералки с собой возьмем. Вам не помешает. – То есть как это не помешает? Вы что, думаете, что я пьяная? И что? Думаете, я тут перед вами теплой лужицей растекусь? – Таня, не кричите, на нас смотрят… – вполголоса пробормотал он, – на ВАС смотрят. Разве нам с вами надо такое? – А вот shishvam! – скрутила я фигу, пропустив все его увещевания мимо ушей. – И вообще, чего вы все ко мне лезете, а? Думаете, если я разведенка, то на все согласная? Продолжая тащить меня к лифтам, Андрей усмехнулся: – На все – это на что, Таня? – Все крутитесь, крутитесь рядом. Комплименты, gostintsy ваши дурацкие, розы эти. Терпеть не могу розы! – А вам розы не нравятся? – терпеливо уточнил босс. – Буду знать. Мне казалось, все женщины любят розы… А вам они особенно идут, на мой взгляд. В ответ я презрительно фыркнула и покачнулась. – И вообще! С такой классной задницей почему вы инженер, а не снимаетесь в каком-нибудь… – я покрутила руками в воздухе, – неприличном кино для взрослых, а? – Вы имеете в виду порно? – невозмутимо использовал правильное слово Андрей. – Ох и подозрительный вы тип, мистер Zhukov! – погрозила я ему пальцем. – Ну очень подозрительный. И на танцы бальные зачем-то пришли. Вот зачем, спрашивается? А вы меня завтра разбудите? На миг он обхватил меня крепче, и это было кстати, потому что мои ноги, обутые в туфли на каблуках, прямо-таки ходили ходуном. Ткнувшись носом в мои волосы, Андрей прошептал: – Разбужу, миссис Галлахер, поверьте, я уж постараюсь вас не подвести. – Да, вы уж постарайтесь, – поддакнула я, – чтобы я на завтрак не проспала. Хотя нет, лучше я просто кофе попью. А вы какой обычно пьете? Черный или с молоком? – Черный. Без молока и без сахара. – Ну вот! Я же и говорю, все вы, мужики, козлы. Спокойной ночи. – Кхм, спокойной, Татьяна. Надеюсь, ваши обиды на мужчин пройдут за эту ночь. – Ой, да отстаньте вы все от меня! Надоели! – вспылила я и захлопнула дверь перед нахмурившимся шефом. В своем номере я не сразу смогла включить свет – все никак не попадала этой узкой штукой в неудобную щель разъема для электронного ключа, без которого невозможно использовать электричество в номере. Сперва мешали туфли. Ну, не совсем туфли, а высота их каблука. Потом почему-то все время сползала с плеча сумочка. Следом, будто сговорившись меня окончательно выбесить, в глаза настойчиво полезли растрепавшиеся волосы – они щекотали уши и щеки, прилипали к пересохшим губам, в общем, вели себя кое-как – почти как эти козлы. Да! Наконец, я все же победила дурацкие штуковины, и свет в номере загорелся – неяркий, мягко обволакивающий уютным полумраком. Пожалуй, впервые в своей жизни я сбросила с себя одежду прямо на пол: пиджак, блузка, пуговицы которой никак не хотели расстегиваться, юбку, сидящую на меня непонятно почему молнией вперед, потом бюстгальтер и трусики. Затормозила я перед зеркалом раздвижного шкафа. Затормозила, потому что вдруг поняла, что я стою в номере с включенным светом и раздвинутыми шторами, при этом я обнажена почти полностью. Туфли и чулки вряд ли можно считать полноценной одеждой. – Ты разнузданная, пьяная fshopu разведенка, – ткнула я пальцем в собственное отражение в зеркале. – Тебе должно быть стыдно за свое поведение. Но отражение лишь ухмыльнулось и подбоченилось. В принципе, в принципе… При таком освещении, да в чулках и на высоченных шпильках, да сквозь призму четырех или пяти (или сколько там было-то?) шотов водки ему было чем гордиться: грудь все еще высока и упруга, соски призывно торчат (у меня еще и форточка открыта? холодно же!), живот плоский – за эти полгода после развода я с трудом заставляла себя есть, скинув почти полтора десятка фунтов (около шести кг. – прим. Автора), ноги длинные и стройные, как у всех танцовщиц, попа… ну вот широкая резинка от чулок вполне себе подчеркивает ягодичную складочку. Пьяная? Да и pokhui! И очень даже замечательно, что это не просто грубо, а супер грубо. Потому что сейчас я не хочу быть хорошей, послушной, верной женой, чьей-то маленькой, любимой девочкой. Я хочу… а чего я хочу? Вод… Ой, не. Водки я точно больше не хочу. О! Вода! Да, хочется водички. А еще хочется… чего-то… – Ого. Ты уверена? – спросила я свое отражение. – Пф! – ответило отражение, сдувая волосы с лица. – У нас уже полгода его не было. Причем вообще. И даже не думалось о нем. – И правда, – согласилась я. – А с чего вдруг сейчас? – Знамо дело, – ответило отражение. – Ты же увиделась с НИМ. – Он козел! – А я спорю? Козел, конечно. Но секс в твоей жизни был только с ним. – Пора это исправить? – предложила я. – А что, есть подходящая кандидатура? – поинтересовалось отражение. – А вдруг мне это просто показалось? – засомневалась я. – Вот будет неловко, если я сейчас его наберу, а окажется, что просто в России так принято общаться со всеми коллегами-женщинами? И выставлю я себя круглой дурой. – Ну, тогда сама, – кивнуло отражение. – Ты ведь делала это, когда Фергал просил тебя показать ему? При воспоминании о том, ЧТО и КАК я показывала Фергалу по его просьбе, меня окатило жаркой волной. Он обожал наблюдать за мной, и не просто наблюдать. – Сожми соски. Чуть сильнее. Вот так. Хорошая девочка. Покрути их между пальчиками. Нежнее, так, как это сделал бы я, ты ведь еще помнишь? Да, вот так, умница моя. Чувствуешь, какими тугими горошинами они ощущаются в руке? А какие они сладкие при этом, – он хрипло выплевывал слова, будто они застревали у него в глотке. – Ты везде сладкая. Сладкая как мед. Как вересковый напиток из той древней легенды. Хочешь попробовать себя? Хочешь? Узнать вкус, которым ты меня отравила? Раскрой ножки, милая. Шире, еще шире. Чтобы я все видел. Чтобы не пропустил ни единого твоего движения. Я хочу видеть. Ты такая красивая, любимая. Везде. Всегда. Прикоснись к себе. Смелее. Ну же. Да, вот там. Там тоже есть одна замечательная горошинка. Чувствуешь ее? Она такая скользкая, такая розовая, крепкая, но нежная, маленькая, но для моей башки что разрывная пуля, мозги выносит на раз. Снеси мне башку нахрен, детка, кончи для меня, – шептало уже не мое отражение в зеркальной поверхности голосом Фергала. И этот горячечный шепот, и мой собственный протяжный стон, вырвавшийся в момент оргазма, были последними, что я запомнила перед тем, как провалиться в накатившую темноту сна.