Глава 20

Когда дверь заведения с тихим мелодичным звоном закрылась за разъяренным шефом, меня начала бить крупная дрожь – явный откат от пережитых эмоций. Даже самый невинный спор вечно повергал меня в ступор. Что уж говорить о ТАКОЙ беседе? Самым большим своим недостатком я считала собственное неумение спорить. Спорить, дискутировать, аргументированно доказывать свою точку зрения… В любом разговоре, особенно ведущемся эмоционально или на повышенных тонах, у меня внезапно заканчивались все разумные факты, свидетельствующие в мою пользу, и я тут же терялась,  – как говорит нынешняя молодежь “ну не мое вот это вот все”. Я выросла в твердом убеждении, что в споре рождается не истина, а конфликт. А конфликты я ненавидела. Поэтому старалась все зарождающиеся недоразумения разрешать на начальной стадии. Это не значило, что у меня не было собственного мнения и я покорно шла у всех на поводу. Вовсе нет. Просто моя семья прекрасно знала об этой моей особенности, и со временем мы выработали собственный алгоритм. Первыми высказывались дети, потом слово брала я, и уж окончательное решение принимал Фергал. К его чести надо сказать, что в вопросах, касающихся воспитания Айвена и Эйприл, он неизменно принимал мою сторону. Если я говорила “мне это не нравится”, то муж припечатывал: “Нет. Маме это не нравится. А маму огорчать запрещается.” А самым большим камнем преткновения в наших отношениях с Фергалом была его работа. Я ее ненавидела и боялась. И он знал об этом. Знал и просил потерпеть. Еще немного. Еще совсем чуть-чуть. А я… Тяжело вздыхала, встречая его в очередной раз после смены, пропахшего гарью, копотью и чужими слезами, но терпела, потому что любила его со всеми его заморочками и осознавала, что у него, с его характером, с его амбициями и убеждениями, есть право работать там и так, как велит его совесть. Поэтому, когда он несколько лет назад наконец уволился, восприняла эту новость с воодушевлением и с радостью переехала туда, где ему предложили отличную должность и прекрасную перспективу, подкрепленную при этом шикарной для нас по тем временам зарплатой и уютной корпоративной квартирой, предоставленной на первое время. А единственным предметом наших с ним шутливых споров стал выбор очередного места, в котором мы еще не занимались любовью, и в этих дискуссиях мы с обоюдным удовольствием приходили к единому мнению. – Что сегодня? Кухонная столешница? – быстрый укус в шею, от которого все тело будто прошивает разрядом электричества. Прямо на пороге нового дома, в котором еще пахнет краской и не распакованы все коробки с вещами. – Фи, мистер Галлахер, заниматься этим там, где мы едим всей семьей? – я возражаю, но сама, прикусив нижнюю губу, в нетерпении расстегиваю пуговицы его пальто и тут же принимаюсь за галстук. – Миссис Галлахер, против дивана, на котором так любят смотреть мультики ваши дети, вы даже и не подумали возражать в прошлый раз, не далее как вчера. – Пуговички домашнего платья как по волшебству вылетают из всех петелек, открывая жадному взору его любимый комплект темно-лилового цвета с нежным кружевом. – И все же я настаиваю на чем-то более… приемлемом, мистер Упрямец, – мой взгляд утыкается в мужской кадык, и я бездумно тянусь к нему губами. – А я протестую, миссис Скромняшка. Хочу сожрать на ужин что-то сладенькое. Что-то пряное и мускусное, что умеете готовить только вы, – и он глубоко вдыхает всей грудью мой запах, уткнувшись носом в ложбинку, еле прикрытую прозрачной вышивкой. – Вы извращенец, мистер Нетерпеливый, – я потираюсь о него всем телом, чувствуя, как волоски встают дыбом, а по коже стремительно проносится россыпь мурашек предвкушения. – А вы – слишком правильная, миссис “Все-должно-быть-правильно”. И вы совершенно правы, я очень нетерпеливый. И очень голодный серый волк. И я реально просто зверею, когда вижу на тебе это белье. Но без него тебе еще лучше. На хрен эти тряпки. Он очень часто портил мое белье. И очень часто врывался в меня именно так – как нетерпеливый зверь, которому после нескольких дней голодовки кинули кусок свежего мяса: без предварительных ласк, без медленных, сводящих с ума прелюдий, когда я только-только успевала осознать, что предстоит моему телу. А предстоял ему очередной полет. Даже вот так, крадя буквально несколько минут между собственным возвращением с работы и приходом детей из школы, муж умудрялся за считанные минуты отправить меня в фееричный оргазм, после которого колени подрагивали, из рук временами что-то падало, а глаза… А глаза не отлипали от мужа ни на секунду, даже когда делала уроки с младшей, а он качался с сыном в собственном тренажерном зале, в который превратилась наша общая комната, когда готовила ужин, а он повторял с Заей па вальса, когда убирала со стола, загружая посуду в посудомойку, а он играл с обоими детьми в Скраблы или Монополию, разместившись прямо на полу. А потом всегда наступала ночь. Наше с ним время. Минуты, складывавшиеся в часы, когда я чувствовала себя богиней в его руках. Он обожал и боготворил меня руками, губами, шепотом, молчанием, прерывистым дыханием и приглушенными стонами. Я плавилась и взрывалась, хныкала, молила и выгибалась дугой на огромной кровати, которую мы первым делом купили в новый дом. Хотя я и пыталась возразить и попросить начать с детской мебели. Но в том вопросе Фергал мне не уступил. Возможно, за время своего брака, который я искренне считала безоблачно счастливым, я слишком привыкла полагаться во всем на мужа и его безоговорочную поддержку. Слишком расслабилась, чувствуя его неустанную заботу о себе и детях. Слишком стала беспечной в отношении собственной безопасности. Мне было хорошо и уютно в моем выстроенном идеальном мирке, и в одночасье обрушившаяся безжалостная действительность выбила меня из колеи настолько, что единственным доступным мне способом сказать свое “нет” происходящему оказался побег туда, где все оставалось ясным и понятным – в дом бабушки, доставшийся мне в наследство после ее смерти. Уж не знаю, кто именно помогал ей составить завещание, но сейчас я была очень признательна тому человеку. Ибо в тексте документа было четко оговорено, что дом и все в нем останется лично моим при любом изменении моего статуса и разделу в случае развода и иных притязаний на мое имущество не подлежит. Бабушка моя, tsarstviye nebesnoye, пережила в своей жизни слишком много предательства и допускала, что нечто подобное может случиться с кем угодно. – Детка, иногда пытаться понять, спорить и разговаривать просто бесполезно. Иногда надо просто стиснуть зубы и делать то, что считаешь нужным. Молча. Как же ты права была во всем, бабуля! Но именно сейчас я не жалела о том, что затеяла этот разговор с Андреем, пусть он и не принес ощутимого результата. По крайней мере, я совершенно явно дала понять этому человеку, что все его уловки и хитрости со мной не сработают и что уж себя и своего ребенка я смогу защитить. Пусть не думает, что одинокая женщина и неопытная юная девушка – легкая добыча для такого хищника, как этот русский! Другое дело в том, что, дойди дело до официального какого-то разбирательства, предъявить мне ему будет нечего. И в этом я убедилась во время двух неудачных попыток потребовать защиты у своей доблестной полиции. И если отбросить в сторону собственные эмоции, имеющиеся “свидетельства” – увы, даже отдаленно не похожие на “угрозу жизни и здоровью” и мои пока ничем не доказанные подозрения, от которых камня на камне не оставить даже самый неопытный адвокат, то становится ясно, что рассчитывать на помощь официальных властей я не смогу до тех пор, пока та самая “угроза” не поимеет место. Но я этого не допущу! Недаром бабуля частенько говаривала, что утопающий должен сам себя уметь спасать. А с учетом истории жизни моей бабули, сомневаться в том, что она знала, что говорит, не приходилось. Я быстро допила остывший капучино и заторопилась в офис – какими бы ни были наши личные взаимоотношения с боссом, нарываться на замечание от Катоша не хотелось совершенно. – Тания, что произошло? Почему мистер Zhukov сорвался с работы с таким озабоченным лицом, не объяснив ничего толком? – строго вопросил Айзек, с которым я нос к носу столкнулась перед своим крохотным кабинетом. – Простите, Айзек. Мне ничего не… – в этот момент телефон завибрировал в кармане, и я, извинившись перед эйч-аром, нажала иконку пришедшего от упомянутого “мистера” сообщения, гласившего на русском: “Прошу уведомить отдел кадров о моем трехдневном отсутствии по семейным обстоятельствам. Срочная необходимость. Все положенные по регламенту документы подпишу по возвращении. Жуков” – Кхм, Айзек, только что пришло уведомление от моего босса, что он будет отсутствовать три дня по семейным обстоятельствам, – с некоторым облегчением перевела я Катошу. Если честно, то смотреть на Андрея или разговаривать сейчас с ним вживую я бы не хотела. Так что все даже к лучшему. – А у него что, есть здесь семья? Кхм, мне вот этот момент тоже интересен. – Надеюсь, он понимает, что эти дни ему не будут оплачены? – засуетился эйч-ар. – А то мне как-то попалась на глаза статья одного нашего аналитика, в которой он сравнивал трудовое законодательство русских и наше. Так вот там, оказывается, у них, просто беспредел! – Катош закатил глаза и поцокал языком. – Работодателей зажали в совершенно немыслимые тиски! И все это – последствия той ужасной коммунистической эпохи! Иисусе! Подумать только! Они назвали это выходными днями, чтобы ухаживать за ребенком до полутора лет! Вы представляете? и все это время эта отдыхающая получает деньги от компании! И уволить ее нельзя! Это же можно разориться в таких условиях! В общем, объясните этому… русскому специалисту, что у нас так не делается. И эти дни ему совершенно точно никто не оплатит! – погрозил пальцем Айзек и поплыл в сторону собственного кабинета. Я хоть и читала литературу на русском языке, но уж точно никогда не интересовалась законодательством этой страны, так что прокомментировать возмущение нашего господина Катоша чужими законами никак не могла. Выдохнув с облегчением, я нажала на ручку двери и ввалилась в любимую каморку. Щелкнула выключателем, кинула сумку на тумбу и замерла. На моем рабочем столе стояла перевязанная алым, как кровь, бантом коробка. Я потянулась было к стационарному телефону, чтобы поднять тревогу, но заметила белый уголок, выглядывавший из-под яркой ленты. В трясущихся руках клочок бумаги прыгал, и буквы временами сливались. Но, сморгнув несколько раз, я все же прочитала: “Прежде чем набрать бесполезные девять один один, открой подарок, милая”.