Глава 24

Удивительно, как меняет наше отношение к человеку его смерть. Еще вчера я буквально кипела от ненависти к Фергалу, призывала на его голову все кары небесные, а теперь… меня будто пыльным мешком оглушили. Я сидела перед телевизором, бесцельно щелкая пультом, но там показывали лишь повторы уже увиденных мной выпусков новостей, либо развлекательные передачи, от нарочитого хохота в которых меня тошнило. В голове никак не укладывалось: Фергал? погиб? как? почему? Зачем он приходил ко мне прошлым вечером? Почему выглядел так, словно хотел попрощаться?.. хотя теперь мне все больше казалось, что именно за этим мой бывший и явился, словно предчувствовал свою смерть. И – Иисусе! – как мне сказать об этом детям?! Я отправилась на кухню, чтобы сварить кофе, но в результате долго стояла перед шкафчиком и смотрела на него, позабыв, зачем сюда пришла. Несколько раз брала в руки телефон с намерением позвонить Эйприл и откладывала его, потому что в горле вставал комок. Да, я ненавидела Фергала. Да, я не простила ему ни его предательства, ни развода. Да, я собиралась вычеркнуть его из своей памяти. Запереть наглухо часть мозга, отвечающую за воспоминания о нем. Но теперь… Когда его не стало… Я остро осознала, что не могу дать четкого определения эмоциям, которые он у меня сейчас вызывал. После такого предательства я не в состоянии была любить его как прежде. Но ненавидеть после известия о его смерти тоже не могла. Помыкавшись по пустому дому, я снова свернулась калачиком на тесном диванчике в гостиной. Сон не шел, а внезапно поднявшийся за окном ветер своим унылым свистом и воем заставлял вздрагивать и прислушиваться к посторонним звукам. Я крутилась и не могла даже толком закрыть глаза, а потом поняла, что к печальным мыслям добавился страх – ведь подонка Альвареса отпустили, так и не предъявив ему никакого обвинения, а значит, я должна быть готова к его визиту. Но уж в собственном доме я имею право обороняться любым оружием. Поэтому я поднялась в свою спальню, показавшуюся невероятно огромной, пустой и очень холодной, вытащила из прикроватной тумбы лежавший там приведенный в полный порядок “Люгер” и снова спустилась в гостиную. Положив оружие под подушку и обняв сопящую Пич, я уснула как-то внезапно, вдруг, вот только что таращилась в темноту и р-р-раз – отключилась. А на следующее утро меня разбудил звонок из полиции. – Миссис Галлахер? – поинтересовался густой мужской бас. – Это офицер Уарлоу. Не могли бы вы подъехать для оформления кое-каких бумаг? – По поводу моего мужа? – сиплым безжизненным голосом уточнила я. – По поводу некоего Альвареса и нападения на вас у вашего дома. У меня округлились глаза, я мигом села на диванчике. – А разве его не отпустили?! Мужчина откашлялся. – Дело в том, что мы получили видеозапись, доказывающую факт нападения. И с учетом того, что вы уже обращались к нам по этому вопросу, нам теперь нужны ваши подписи на соответствующих заявлениях, чтобы дать ход делу. – Я сейчас приеду, – пробормотала я в трубку и бросилась собираться. В полиции меня встретил пожилой мужчина – среднего роста, седой, с очень умными глазами. И никаких сигарет во рту. Настроенная на очередной спор, я с удивлением осознала, что, в отличие от скептически настроенной Билли, вдумчивый мужчина готов внимательно выслушать рассказ о произошедшем. Поскольку офицер Билли не вела никаких записей во время наших предыдущих встреч, я не стала упоминать про подарки в виде драгоценностей и белья, потому что Альварес действительно не походил на богатого человека, который стал бы тратить на свои прихоти такие деньги. Зато мне самой было очень интересно услышать, что видеозапись, ставшую поворотным моментом в деле привлечения Альвареса к ответу, прислали с анонимного адреса. Я вспомнила, как Эйприл говорила что-то насчет того, что отец звонил ей с неизвестного номера. Вспомнила, как Фергал, выходя из моего дома после яростного “прощального”, как мне это теперь казалось, секса, бросил что-то вроде “Альварес? Как я про него забыл…” Полицейский предложил мне посмотреть эту самую запись, чтобы подтвердить ее подлинность, и я с удивлением обнаружила, что камера, похоже, была установлена где-то над крыльцом моего собственного дома! Но как?.. Разве что… Фергал? Я знала его предусмотрительность и и практически маниакальную осторожность в вопросах безопасности его семьи и могла допустить, что он тайком когда-то установил крохотную камеру, не сказав мне ни слова. Это было так похоже на него – проанализировать ситуацию, принять решение и исполнить его, не поставив меня в известность. “Это чисто мужские дела, милая. Тебе не о чем беспокоиться…” Техника сейчас дошла до невероятных высот, как охотно пояснил мне полицейский. Камера может быть оснащена датчиком движения и включаться только тогда, когда кто-то двигается в зоне ее видимости, а затем – выключаться. А отснятые ролики сразу пересылаются на электронный адрес, указанный при настройке камеры, чтобы не захламлять память встроенной карты. Исходя из этого, Фергалу ничего не стоило просто зайти на почту, выбрать видеоролик и отправить в полицию. Он позаботился обо мне. Это он умел лучше всех – заботиться обо мне. Так же, как и ранить. Мне было больно от того, что я так много не знала о бывшем муже. Что он ставил камеры наблюдения вокруг дома, не уведомив меня об этом. Что компания, в которой он работал последние годы, оказалась эпицентром громкого резонансного скандала с конгрессменами и сенаторами. Что он принимал какие-то важные решения, не поставив при этом меня в известность. И что он завел себе другую женщину – тоже не знала до тех пор, пока не стало слишком поздно. Что.. одним словом, что Фергал мне не доверял. Мне! Своей! Жене! Но в то же время… в то же время он и не забывал обо мне, как, например, в случае с Альваресом. Выйдя из полицейского участка, я включила телефон. И сразу увидела два сообщения. Первое от Айзека: “Тания, сегодня можете не выходить на работу. Мистер Zhukov предупредил, что вы будете заняты пару дней” И от самого Андрея: “Татьяна, срочно нужна ваша помощь. Знаю, что у вас ко мне есть претензии, но мне не к кому больше обратиться. Загляните на почту” Раз в офис можно не ехать, почту я посмотрю и дома. Заходя на собственное крыльцо я внимательно осмотрелась. Ну да. Наверное, только при очень тщательном высматривании, особенно если понимаешь, что и где ты ищешь, можно было рассмотреть искусно спрятанную камеру наружного наблюдения. Знать бы еще, как теперь вытащить остальные записи с нее. Но это все потом. Потом. Я подумаю об этом потом. Может быть, завтра. На почте висело сообщение от русского шефа с вложенным файлом. “Татьяна, во вложении – скан медицинских документов и их перевод на английский, который я делал сам. Очень вас прошу – проверьте и исправьте найденные ошибки. Эти документы нужны мне срочно”. Я открыла вложенные файлы и начала читать. “Жукова Александра Ивановна… Полных лет 63… Компрессионный перелом первого поясничного… первой степени… двенадцатого грудного… третьей степени… смещение костных фрагментов… корешковый синдром… боли в области сердца…” Иисусе! Это что, его родственница, судя по фамилии? Неужели мама, о которой он так тепло отзывался? На следующие пару часов я погрузилась в работу, не отвлекаясь более ни на что. Мысли о погибшем муже на время были вытеснены состраданием к совершенно незнакомому человеку, чья боль и борьба с ней отражалась в сухих строчках медицинской документации. Некоторые слова и термины требовалось уточнить, поэтому, поколебавшись немного, я все же набрала номер Андрея. Он ответил моментально, будто ждал моего звонка. – Татьяна, ну что? Проверили? – Здравствуйте, Андрей. Да, проверила, кое-что пришлось исправить. И кое-что надо уточнить. – Простите, я даже не поздоровался, – явно смутился мужчина. – Я готов, спрашивайте. Через пару минут, сделав пометки в своем блокноте, я набралась решимости: – Андрей, простите за вопрос. Кем приходится вам эта женщина? Случайно, не мама? – Да, – глухо ответил Андрей. – Это моя мамуля. И это я виноват в том, что с ней произошло. – Простите. Мне жаль. Я вышлю вам откорректированный перевод очень скоро. И спасибо большое. – За что? – За то, что прикрыли меня перед Айзеком. У меня сейчас такой период… Не самый простой. Мне сейчас не до работы. Мой собеседник протяжно вздохнул и прочистил горло. – Татьяна, я знаю, что вы злы на меня. Хотя до сих пор не понимаю, за что. А еще я чувствую, что у вас что-то случилось. Так что рискну предложить – давайте встретимся? Где-нибудь на нейтральной территории. Мне собеседник не помешал бы. Так на душе муторно. А поговорить здесь не с кем. Не приглашать же Катоша водки выпить? Я помнила о том, что Андрею нельзя доверять. Помнила, что с ним было связано слишком много подозрительных совпадений, что с его появлением в моей жизни все стало слишком запутанно и непонятно. Но отказать человеку, в чьем голосе звучало такое отчаяние, я не смогла. – Хорошо. Давайте встретимся в той же самой пиццерии, где мы отмечали победу дочери на конкурсе. Я скину вам координаты на телефон. Через три часа я сидела напротив Андрея за столом, застеленным чистой льняной скатертью, и поражалась тому, насколько изменилось за прошедшие дни выражение его лица. Мой собеседник выглядел как человек, раздавленный горем. Он как-то странно взглянул на меня, но никак не прокомментировал мой внешний вид и начал говорить первым, не дожидаясь вопросов с моей стороны. – Моя мама – хореограф. Она была балериной. Не прима, но очень близко к тому. Танцевала в Мариинке. Думала, что посвятит всю свою жизнь искусству. А потом ее увидел мой отец. На сцене. Увидел и влюбился с первого взгляда. Он был намного старше ее. И умер, когда я был совсем маленьким. Они были вместе совсем недолго. Но мама говорила, что это были самые счастливые ее годы. Говорила, что он надышаться на нее не мог. Пылинки сдувал, окружил заботой, обеспечил, благо были у него такие возможности. Хотя так и не женился. Потому что был женат, а развестись в те времена для человека его положения означало лишиться всего – карьеры, статуса, власти и денег, без которых в то время было невозможно выжить в самом прямом смысле этого слова. Андрей говорил короткими, отрывистыми фразами. Иногда замолкал на пару секунд, морщился, будто то, что собирается сказать, было ему неприятно. – Моя мама, когда рассказывала о нем, ни разу ни в чем его не обвинила. Хотя встреча с ним полностью изменила ее жизнь. После моего рождения о карьере балерины пришлось забыть. И она нашла себя в другой близкой области – стала хореографом. Работала с довольно успешными танцевальными коллективами, а через время основала собственную танцевальную школу. В ее душе жил танец. Его рисунок, его страсть, его эмоции. Она пританцовывала, когда укачивала меня, когда мы с ней гуляли, когда отводила меня в школу. Она не шла, она будто летела над землей. Знаете, эта походка танцовщицы… она завораживает мужчин. Вы и ваша дочь такие же – не ходите, а плывете. И глаз от вас оторвать просто невозможно. Он отпил холодной воды из бокала и уставился в окно. – Несколько месяцев назад я уговорил маму съездить в Финляндию. На рождественские каникулы. Что там от Питера до Хельсинки – несколько часов езды по хорошей дороге, а на своей машине можно больше объехать и посмотреть всего… А на обратном пути я заснул за рулем. Знаете, так бывает. Отличная машина, мягкая подвеска, шикарная трасса. Убаюкивает. Вот я и уснул. Вроде на мгновение. Но его оказалось достаточно. Его руки дрожали, а голос стал совсем сиплым. Мое сердце дрогнуло. Я положила ладонь на его руку и слегка сжала ее. – У меня была контузия, в принципе ничего такого, понемногу восстанавливается, но временами я плохо слышу, поэтому предпочитаю всегда смотреть на губы собеседника. Очень, знаете ли, неудобно при общении с собственным полом. Еще подумают чего… особенно у вас тут, в Штатах. А еще… – он замялся, но продолжил, – не могу себя заставить за руль сесть. Паника накатывает. А мама… Все самое страшное досталось маме. Да вы сами видели те документы. – Где она сейчас? – спросила я. – В Москве. Я устроил ее в самую лучшую клинику, какую только смог. Завтра ей обещали организовать прием у вашего соотечественника, приехавшего в Москву на какую-то международную конференцию. Поэтому мне так срочно нужен был перевод тех документов. Простите, что напряг вас личной просьбой. – Ну, кого вам еще напрягать как не личного помощника по таким вопросам, – грустно улыбнулась я ему. – Все нормально. Не переживайте. И с мамой все будет хорошо. – Вы не понимаете, Тания, – покачал он головой. – Самое страшное для моей мамы – стать беспомощным инвалидом. Перестать танцевать. Осесть до конца дней своих в инвалидном кресле. Это убьет ее. Уничтожит. И виноват в этом буду я. А сейчас она к тому же совсем одна там. Я не мог отказаться от предложения о работе. Лечение стоит недешево. Но в мое отсутствие она очень тоскует, и процесс восстановления застопорился. Я в ловушке. Я не могу бросить работу, потому что тогда не смогу оплачивать ее лечение. А ее лечение не приносит результатов, поскольку мама там скучает одна. – А если перевезти ее сюда? И здесь лечить? – спросила я. – Это было бы идеальным выходом из положения. Но мы ждем как раз завтрашнюю консультацию, чтобы принять окончательное решение о ее транспортировке сюда. Я еще раз сжала крепкую мужскую ладонь. – Не переживайте, Андрей. У вашей мамы все будет хорошо. С таким сыном она не пропадет. – Вы действительно считаете меня хорошим… сыном? – криво усмехнулся он. – Действительно. Думаю, вашей маме повезло с вами, – удивилась я такому вопросу. – Тогда почему вы так категорично настроены против моего общения с вашей дочерью? Или вы даже не допускали мысль о том, что вам я тоже мог бы быть хорошим сыном? У вас же даже в языке это звучит именно так – сын-в-законе (англ son-in-law – зять, прим. Автора) – Мне? – ошарашенно взглянула я на своего босса. – Сыном? – Да, – кивнул он. – Потому что я хотел попросить вашего официального разрешения ухаживать за Эйприл после наступления ее совершеннолетия.