Глава 25

Наверное, я выглядела совсем уж ошарашенной. Да и обидно было такое услышать – что-то вроде “вы мне в матери годитесь”. Поэтому и пауза несколько затянулась. Андрей прокашлялся и попытался поймать мой взгляд. – Татьяна, я признаю, что несоответствие в моем поведении в первую случайную встречу, а потом при официальном представлении в офисе могло вызвать недоумение. Но мне показалось, что у нас наладился контакт. Ну скажите, какая кошка после этого пробежала между нами? Что я такого сделал, что вы столь резко поменяли свое мнение обо мне. Я вас все же обидел? – вздохнул он. И я решилась. – Вы не обидели. Но с вашим появлением в моей жизни вдруг закрутился непонятный клубок каких-то странных и пугающих меня совпадений. Во-первых, эдакое ловкое ваше появление на танцевальном конкурсе, – ответила я, глядя ему в глаза. – Ну, здесь все просто, – невесело усмехнулся Андрей. – Я с детства вырос в атмосфере танца и сопутствующих ему мероприятий. Так что не вижу ничего удивительного в том, что приехав в вашу страну и увидев объявление о том конкурсе, испытал знакомую тягу просто окунуться в атмосферу своего детства, отвлечься от печальных мыслей. Если уж так посудить, то это вы напали… а точнее – упали на меня в том зале. А я сидел там к тому времени уже прилично. Так что… Он развел руками, улыбаясь мне уже знакомой, мальчишеской и доброй улыбкой. – Во-вторых, именно тогда, буквально на следующий день я начала получать какие-то безумные “подарки”, – продолжила я. – Их доставляли в мой офис, в мой дом, а вы прекрасно знали оба адреса. – Какие подарки, Татьяна? – устало вздохнул Андрей. – Мои подарки я принес вам лично и отдал в руки Эйприл. Неужели я единственный человек на Земле, который знает и адрес вашей работы, и адрес проживания? Я пожала плечами. Ну, конечно, не единственный. Просто… все так удобно складывалось, что мне было проще подумать на Андрея, чем… чем думать на кого-то еще? Наверное, так. Потому что в его случае угроза хотя бы казалась знакомой, я видела объект перед глазами и это дарило мне ощущение, что ситуацию можно как-то взять под контроль. Стоило задуматься над тем, что обо мне слишком много знает кто-то, кто мне даже не приходит на ум… это казалось сродни блужданию в темной комнате без фонарика. В темной комнате, где затаился враг… – А гостиничный номер?  – спохватилась я. – Вы были со мной в гостинице! Тогда, в командировке! – И что? – удивился Андрей. – И то, что вы буквально на себе дотащили меня до номера, и, конечно, могли воспользоваться ситуацией и получить мой ключ, чтобы потом войти, а потом… Андрей пару раз моргнул, затем краска начала медленно заливать его шею, щеки, лоб. – Для чего бы я стал это делать, Татьяна? – с некоторой обидой в голосе ответил он. – Я с того самого первого вечера просто глаз не мог отвести от вашей дочери. Совсем как мой отец от мамы, по ее рассказам. Увидел на сцене и… Или вы до сих пор считаете, что я некий жиголо, способный закрутить любовь и с мамой, и с дочкой? Черт, это даже звучит обидно! – Нет! Нет… – Я тоже покраснела от неловкости. – Но… на утро вы так подозрительно выспрашивали меня, как я провела ночь… – Потому что именно я провожал вас, а точнее, как вы сами выразились – тащил вас на себе до номера и видел, в каком состоянии вы отправились спать, – пояснил Андрей. – Я всего лишь переживал о вашем самочувствии, чтобы потом, в самолете, вам не стало плохо. Я же мужчина, и несу ответственность за путешествующую со мной женщину, пусть она и не моя… дама сердца, но сотрудница и просто приятный мне человек. – Он внимательно глянул на меня. – А как вы провели ту ночь? – Не ваше дело! – вспыхнула я. – Ладно, ладно! – вскинул руки Андрей, пытаясь подавить улыбку. – Даже если вы нашли кого-то… – Я никого не находила! Я спала! – Ну хорошо, хорошо, Татьяна. Я вам верю. А вы мне? Теперь верите? – Он пытливо вгляделся в мое лицо. Я вздохнула. – А то, что вы так “удобно” поселились неподалеку? Меня тут, знаете ли, тонированные машины преследуют, под порог дома всякие гадости кладут, а тут вы в качестве нашего нового соседа. Слишком много совпадений, понимаете? – Господи, да откуда же я знал?! – всплеснул руками он. – Мне всего лишь предложили для размещения тот же самый дом, который компания подготовила для этого, как его… ну, поляка – Стефан, вспомнил! – который должен был приехать вместо меня. Так что это вы у своих там спрашивайте, кто мне дом выбирал. Куда меня поселили, туда и переехал из отеля! И был, между прочим, рад нашему с вами случайному соседству. – И украшение дорогое, значит, не вы дарили? – напоследок спросила я. – Татьяна, я не скупой, но… У меня мама больна, ей предстоит ряд сложных операций, лечение в восстановительный период, и я намерен обеспечить ее лучшим уходом и самыми профессиональными специалистами. При всем моем желании я бы не стал сейчас транжирить деньги на подарки женщинам, просто потому… что мама для меня важнее. Простите, если это прозвучало как-то не так. – Нет, это вы простите меня за тот разговор, когда я подозревала вас, и за то, что повела себя так грубо. – Да нет. Все нормально. Я понимаю. Вы боялись не только за себя, но и за дочь. Теперь понимаю. И, насчет той девушки, Анны… – Вы не обязаны объяснять, Андрей. – Да я лучше скажу. Чтобы уже сразу расставить все точки над “ё”. Мы работали вместе. И я просто был вежлив с ней. Ну, как с вами, просто по-дружески, понимаете? А она… – Придумала имена вашим будущим детям? – понимающе хмыкнула я, вспомнив, что Андрей своей галантностью и дружелюбием завоевал сердца всех наших дамочек из офиса. – Да, типа того. И когда я постарался так же вежливо объясниться с ней, объявила мне войну. Я обычно чищу ее комментарии и блокирую очередной аккаунт с ее фото, когда вижу , а тут… Честно. Мне нет смысла врать вам, Татьяна. Ну что, мир? – он протянул мне руку, которую я приняла. – Мир. Придете к нам на обед в воскресенье? У Эйприл день рождения, который мы не отмечаем по определенным причинам. Но будем рады видеть вас. – Мои соболезнования. Мне жаль, что так случилось с вашим мужем. – Бывшим мужем. Но все равно спасибо. Эйприл вернулась с конкурса без кубка, но с бесценным опытом участия в международных соревнованиях. Что ж – лиха беда начало, хватит и на ее долю медалей и пьедесталов. В аэропорту дочка, обычно стесняющаяся плакать на людях, разрыдалась в моих объятиях, не обращая внимания на окружающую нас толпу. – Мамуль, я не могу поверить, – всхлипывала она. – Почему? Ну хорошо, допустим, он разлюбил нас и ушел к другой… женщине. Я… я так обиделась на него, так обиделась. Но я не хотела, чтобы он умер. Я думала, что пройдет время, и он все равно поймет, что с нами ему было лучше. Ведь лучше, да? Зачем он… мам, зачем он опять полез кого-то спасать, мам? Неужели кто-то для него важнее нас? У меня не было ответа на этот вопрос. Потому что я сама себе его задавала. И уже не первый раз. Наши дети так никогда и не узнали, что наш брак мог стать жертвой нелегкого выбора еще десять лет назад. Причем по моей инициативе. – Милая, прости, – он целует меня в макушку и кладет на плечи тяжелые теплые ладони. – За что? – Я все помнил, честно. Я помнил и спешил как мог. – Но как всегда не успел, – пожимаю я плечами и ускользаю из его объятий. – Айвен ждал тебя до последнего. И пытался уговорить гостей дождаться тебя. Свечи почти догорели, и нам все же пришлось задуть их без тебя. Твоя порция праздничного торта стоит в холодильнике. – Скажи мне, милая. – Что именно? – Скажи именно то, что ты так давно хочешь сказать. – Ты на самом деле хочешь услышать это? – Я готов услышать от тебя любую правду. – Правду о чем? О том, что я устала? О том, что я устала бояться твоей работы, устала ждать и гадать – вернешься ты сегодня из офиса, или тебя снова выдернут в “поле”, как ты это называешь? Устала от того, что мы не можем спланировать ни отпуск, ни даже просто выходные, потому что вынуждены подстраиваться под бесконечные задания твоего руководства. А они никогда не заканчиваются – эти задания. Устала от того, что я не могу устроиться на работу – не потому, что я не хочу работать или верчу носом, ты знаешь, я не белоручка, и готова работать даже кассиром в супермаркете. Но не могу, потому что ты мне не разрешаешь, считая это небезопасным для семьи – бред какой-то. – Тания… – Нет. Молчи и слушай, раз уж попросил правду, – я закусываю губу и отворачиваюсь. – Я не говорю, что разлюбила тебя. Нет. Но у меня больше просто нет сил жить так. Я, наверное, не гожусь на роль жены героя. Я слишком… эгоистична для этого. И хочу тебя только для себя. Да, да, я все помню и знаю. Ты работаешь там, где война никогда не заканчивается. И ты любишь свою работу. Поэтому… – слова даются с трудом, но я должна ему сказать… – поэтому прости, но я вынуждена сказать то, что сама лично считаю величайшей и наипошлейшей манипуляцией в браке. Тебе придется выбрать, Фергал. На одной чаше весов твоя работа, твой гражданский долг, твоя профессиональная честь и все, что с этим связано. На другой – просто твоя семья. Просто я, дети и наша любовь. – Это не просто. – Да, прости, выбор нелегкий. – Я не о выборе. Для меня он очевиден. Я о том, что ты и дети, и ваша любовь – не “просто”. Это самое важное сокровище в моей жизни. И я его заслужил. – Он улыбается – светло и радостно, как человек, принявший решение – и целует меня, страстно и нежно. Как, впрочем, всегда. Отпускать его не хотели. Все-таки мой муж не зря занимал свое место. Но тогда, ради меня, он поставил себе цель – и когда там, наверху, поняли, что его не удержать, разразился какой-то скандал, здорово ударивший по репутации Фергала. Впрочем, он выдержал. Мы все его выдержали. Да и нам, его семье, было плевать. Мы просто знали, что он у нас – самый лучший. Иисусе, как же я радовалась тому, что он уволился. Еще больше я радовалась тому, что новую работу он нашел довольно быстро. Хоть и пришлось нам для этого переехать в другой город, а потом еще раз, и еще.... Но я готова была терпеть те временные сложности, потому что свято верила в то, что его выбор продиктован любовью. Любовью к семье. Пора признать, что я тогда жестоко ошиблась. Со дня смерти Фергала прошли уже месяца два. Прошли как… как в тумане. Я пыталась добиться разрешения забрать тело бывшего мужа для захоронения, но мне отвечали, что на данный момент это невозможно в интересах следствия, что со мной свяжутся как только так сразу, и так далее, и тому подобное. Я ощущала себя пешкой в огромной правовой системе, злилась на выверты судебной машины, равнодушной к судьбам отдельных людей, но ничего сделать не могла. Оставалось лишь смириться. Здесь меня здорово поддержал Айвен. Если мы с Эйприл могли обняться и поплакать, то с сыном я не могла себе такого позволить – мужчина растет все-таки. Из-за этих чертовых бюрократических проволочек с выдачей тела Айвен не смог отпроситься – ибо ни о какой процедуре погребения речи не шло, но ему разрешили пообщаться с нами по видеосвязи. Сын выглядел таким взрослым и внезапно повзрослевшим в своей форме. – Мам, мы справимся. Вот что бы ни случилось – мы точно справимся, не волнуйся, – сказал он мне на прощание и, поцеловав два пальца, приложил их к экрану. И мы решили просто жить дальше. Уж не знаю, каким образом – а в способности Андрея кого угодно убедить в том, что нужно ему, я убедилась уже не единожды – ему удалось перевести меня на дистанционную работу. И в офисе я практически не появлялась, не было нужды. Мистер Zhukov, рассыпавшись в куче комплиментов моему “педагогическому таланту”, наконец легализовал свое владение английским языком на уровне, приемлемом для решения всех рабочих вопросов, и этим выбил для меня такой вариант работы, который устроил в первую очередь меня. Он смог – с моей помощью, конечно – организовать транспортировку своей матери в частную клинику под руководством осмотревшего ее в Москве специалиста, использующего принципы биомеханики для восстановления после самых сложных травм, и у нас появилась надежда на то, что мама Андрея выкарабкается. Между собой мы с Андреем поделили график посещения госпожи Жуковой: среди недели я пару раз навещала ее, а он ездил к ней в выходные. Александра Ивановна оказалась чудесной дамой – интеллигентной, живой, несмотря на состояние здоровья, и очень доброжелательной. – Танечка, очень приятно познакомиться с вами, – улыбнулась она мне, когда ее сын представил нас друг другу. – Андрей много писал и рассказывал о вас и вашей дочери. Вы обе совершенно его очаровали, хотя он у меня тот еще… бука. Особенно после… – Мам, пожалуйста, – скривился мой босс. – Да, да, прости, не хотела никого смутить. Так вы занимаетесь танцами? Что именно танцуете? И мы так увлеклись беседой, что забыли о терпеливо стоящем за моей спиной Андрее, о том, что у нас обеих есть проблемы и своя горькая ноша. Прервала нас медсестра, зашедшая в палату с оборудованием для лфк. – Приезжайте, Танечка. Буду невероятно рада. И спасибо огромное за вашу помощь сыну. Я это ценю. Я тоже оценила ее участие в моей жизни. В одной из бесед я обмолвилась о том, что когда-то, давным-давно, тоже хотела стать хореографом – жизнь на сцене меня не прельщала ни в молодости, ни сейчас, а вот придумывать новые рисунки танца, новые образы, смешивать, казалось бы, совершенно не смешиваемые ингредиенты в одной танцевальной истории – вот чего мне хотелось всегда. Свою танцевальную студию. – Так за чем дело стало? – удивилась Александра Ивановна. – Даже я в довольно сложное время в не самой простой для ведения бизнеса стране смогла это осуществить. Вы не уверены в собственных силах? Или чего-то боитесь, Танечка? Она попала в точку. Довольно болезненную в последнее время. Я все чаще задумывалась о том, что за время брака с Фергалом настолько привыкла к тому, что рядом со мной всегда был тот, кто не боялся принимать решения, реагировал моментально на любые внешние вызовы, что сама совершенно разучилась взаимодействовать с миром за пределами нашей семьи. Да, я ездила с дочерью на соревнования, но общения с незнакомыми людьми старалась избегать, а по возвращении пару дней приходила в себя. На те мероприятия, где Фергал должен был присутствовать с супругой, ходила неохотно, и он, зная мою нелюбовь к подобным выходам в свет, старался сводить и свое присутствие на них к необходимому минимуму. А сейчас я заново привыкала к этому огромному, порой не очень дружелюбному жизненному пространству: искала подходящий для аренды зал, утрясая одновременно все бюрократические проволочки: получала налоговый номер, открывала расчетный счет в банке, общалась с чиновниками из департамента здравоохранения и гигиены… И каждый раз, перед тем как перейти к новому этапу, я вспоминала бабулю и ее присказку – “глаза боятся, а руки делают”. А вечерами мы с Заей, которая с охотой согласилась стать моим первым подопытным кроликом, разучивали новые танцы, подбирали и миксовали для них музыку и отправляли короткие видосики своим первым зрителям – Айвену, Андрею и Александре Ивановне. Рухнув в постель после насыщенного событиями и хлопотами дня, какой бы уставшей я ни была, я долго ворочалась без сна. И все вспоминала, вспоминала… – Да ну тебя, Ферги, я с тобой и твоими шуточками умру, – прижимаю я руку к колотящемуся сердцу. – Милая, учитывая, что я старше, а по статистике женщины более живучие, это ты меня в могилу сведешь. Своей красотой, – он приподнимается в постели и целует меня в спину – куда-то между лопаток, ниже, выше – куда достает, пока я уворачиваюсь от него. – Не хочу как в статистике. Хочу как в сказке – “жили они долго и счастливо и умерли в один день”, – я разворачиваюсь и моментально оказываюсь в крепких объятиях. Его взгляд вдруг в одно мгновение становится серьезным. – Тания, любовь моя. Пообещай мне одну вещь, пожалуйста. – Все что угодно, любимый, – я тянусь к нему, но он останавливает меня, приложив пальцы к губам. – Пообещай мне, что ты переживешь меня, старую развалину, и останешься по-прежнему самой красивой и самой смелой Красной Шапочкой, готовой дать отпор любому Серому волку. – Мистер Галлахер, откуда эти мрачные мысли? – Мрачные? Посмотрел бы я на тебя после визита к стоматологу! Если бы этот чертов палач продержал меня сегодня в кресле на десять минут дольше, я бы умер прямо там… Нет. Я не чувствовала своей вины в его смерти. Я не корила себя. Не рвала волосы и не умывалась слезами. Он сделал собственный выбор. И был в своем праве. Но одинокая слезинка порой скатывалась со щеки. Каплей горя, затесавшегося в самых счастливых воспоминаниях. Я больше не боялась преследователя. Просто потому что в один прекрасный день проснулась и поняла – это был он. Ферги. Ну конечно! Да больше просто некому! Никто кроме мужа не знал мой размер белья и не мог так угадать и с цветом, и с фасоном, и с маркой производителя. Никто больше не знал мое тело так хорошо, как он, и не смог бы вызвать такую бурную реакцию невзирая на более чем странные обстоятельства того проникновения в номер. Никто больше не оставил бы мне бриллиантовое колье стоимостью в тридцать тысяч долларов – в трудные времена их можно сбыть или, дождавшись свадьбы дочери, подарить ей. И никто не перечислил бы на мой счет такую сумму, не оставив ни единого указания по поводу того, как ею распорядиться. Зачем он это сделал? Зачем?. – Черт бы тебя побрал, Фергал Галлахер. Ты и после смерти не даешь мне покоя в моей собственной постели. Однажды пасмурным вечером я возвращалась из клиники, где в очередной раз навещала Александру Ивановну. Она попросила называть меня на английский манер – Алексой. Мы очень плодотворно провели время, разбирая наш с Заей новый эксперимент – танго в стиле хип-хоп. И я, ведя машину, вспоминала дельные замечания и наблюдения по связкам от уважаемого профессионала. На двадцатой секунде и правда можно чуть сократить, на сорок шестой добавить разворот и проходку… Клиника находилась в пригороде, и на трассе в этот час почти не было машин. Я под нос бормотала счет, накладывая его на подсказанные Алексой движения, и прикидывала, сможем ли мы с Эйприл уговорить Адама попробовать разучить этот номер, как вдруг в зеркало заднего вида ударил слепящий свет фар огромного внедорожника. Я только и успела подумать – “придурки”, как автомобиль, набрав скорость, начал догонять меня, опасно приблизившись к самому бамперу. Я ощутила легкий толчок, но сумела удержать руль и свою машину на дороге. Удар посильнее мог оказаться фатальным. “Вам не страшна никакая погоня” – вспомнились мне слова седого автослесаря в секунду, когда нога будто сама по себе втопила педаль газа в пол. “Этот фордик на раз-два разгоняется как хороший спорт-кар”. Вот, значит, оторвемся, а потом будем думать, что это было. Я впервые в своей жизни осознала себя в состоянии какого-то раздвоенного сознания: часть меня судорожно приговаривала: “Только бы с Эйприл все было в порядке, только бы они ее не тронули!”, а вторая лишь следила за дорогой, изо всех сил вцепившись в руль, и резко, но точно, по-мужски, переключала скорости. Очевидно, преследователь не ожидал от такой скромной машинки подобной прыти, и за несколько секунд я здорово вырвалась вперед. Скорее… скорее… Надо быстрее добраться до пригорода, а там я смогу на высокой скорости влететь в узкий переулок, где этот монстр явно застрянет и окончательно потеряет всякое преимущество. Но я не успела. Вернее, меня опередили. В зеркало заднего вида я увидела, что огромный темный монстр, резко вильнув, на огромной скорости ушел в кювет и, несколько раз перевернувшись, замер, покачиваясь на земле, как издыхающий кит. Теперь, когда один преследователь сошел с дистанции, я обнаружила, что есть еще и другой. Спортивный “Кавасаки” с затянутым в защитный костюм мотоциклистом, плавно и без особого труда обогнул мою машину и поравнялся с ней. Я продолжала рулить, лихорадочно поглядывая то на него, то на дорогу. Если сейчас он достанет пистолет и направит его прямо в мое окно… …я столкну его на обочину. Вот клянусь, столкну, а потом, наверное, за это сяду… Но ничего такого делать не пришлось. Вместо того, чтобы вынимать пистолет, мотоциклист быстрым движением поднял защитное стекло своего шлема. И я едва не выпустила из рук руль.