Глава 26

Десять лет длится мой персональный ад. Десять лет я живу в буквальном смысле слова в яме со змеями. Единственное светлое пятно в которой и одновременно самый надежный антидот – моя семья. И все эти годы, каждый день, каждый час, каждый миг я иду по лезвию бритвы. Продвигаюсь со скоростью улитки, собираю информацию по крохам, после каждой мельчайшей удачи затаиваясь на долгие недели и даже месяцы. Возможно, именно поэтому я до сих пор жив. И я, и мои родные. Десять лет назад. Бостон. – Галлахер? Присаживайся. Я как раз хотел тебя вызывать. Что у тебя? – Вот, сэр, – протянул я ему значок и табельное оружие. – Я увольняюсь. Шеф неверяще посмотрел на протянутые ему предметы. – Черт, Галлахер. Ты без ножа меня режешь. Послушай… – Нет, сэр. Я увольняюсь. Это совершенно точно. – Ты помнишь Крента? – Я не пересекался с ним, сэр. – Ну, значит, Гиддингса тоже не знал. Да… жаль, хорошие были ребята. Нет их больше. – Соболезнования, сэр. – Знаешь, на чем прокололись? – Никак нет, сэр. – На том, что были слишком хорошими ребятами. Правильными. Без единого пятнышка в послужном списке. – Так точно, сэр. – А ты знаешь, что сделали с их семьями? Ну, да откуда тебе знать. Детей жаль. Очень. Всех тех детей, всех тех простых мирных жителей, которые еще погибнут в ближайшем будущем, потому что просто хорошие парни пойдут на верную смерть. Потому что ни один из них ни разу не попадал под расследование внутренней службы безопасности, как Фергал Галлахер. Крови они мне во время этих внутренних расследований попили немало. Но я не чувствовал за собой никакой вины. – Не понимаю, о чем вы, сэр. – Ну конечно не понимаешь. Ты же оказался невиновен в смерти Диего Альвареса, да? В смерти Диего Альвареса был виноват сам Диего Альварес. Был бы порядочным человеком. а не подонком – жил бы себе дальше. – Так точно, сэр. Именно этот вывод сделала комиссия. А им деваться было некуда. Доказательств никаких. – Ну да, ну да. Да и один из его младших братьев просто от передоза умер. Так ведь? А что вы хотели? Вышел парень из тюрьмы, на вольную волю, а тут столько соблазнов, да еще и бесплатных. Вот и не удержался. Бывает. – Так точно, сэр. – Ну и ты никогда не использовал свое служебное положение, чтобы выручить членов своей семьи, да, агент Галлахер? Как ее, Суровски? – Суровскайа, сэр. – Кем она приходится твоей жене? Бабушкой вроде? Моей жене она приходится единственным родным человеком. Тем, кто растил мою Танию, тем, кто дорог ей. Тем, кого она не может потерять. А то, что у бабули были не в порядке документы… Ну не надо мне рассказывать, что все эмигранты имеют полный пакет верно оформленных свидетельств и сертификатов. Я просто ускорил процедуру восстановления пары “затерявшихся” справок. А тревожить пожилую женщину из-за никому не нужных бумажек… – Так точно, сэр. Шеф сгорбился за столом. – Галлахер, если честно, мне плевать на то, что именно ты сделал для своей семьи. Я сейчас говорю не для протокола, конечно. Мне просто нужен ты – хитрый, скользкий, слишком умный даже для своих засранец, которому плевать на всех, кроме тех, кто для него важен. Мне нужны твои мозги, твое умение работать со статистикой, с массивами данных и анализировать ее. Мне нужен полный псих и отморозок, который сумеет всех убедить в том, что он подлый, алчный, двуликий тип, готовый ради денег на любую подлость. – Польщен данной мне характеристикой, но ничем не могу помочь, сэр. Я увольняюсь, – твердо ответил я. Тяжело вздохнув, шеф загреб мой значок, а в ответ швырнул мне по столу папку с фотографиями, которые веером рассыпались по столешнице. Тела.... Детские, женские, мужские… Искореженные, изломанные… Десятки и сотни человеческих жертв, которых можно избежать. Смерть невинных, которую есть шанс остановить. С минуту я пялился на них. А потом поднял глаза на шефа и тихо сказал: – Это будет последнее мое задание. Последнее. Больше я не куплюсь ни на какие манипуляции. Сэр. Я крупно облажался. Мы крупно облажались. Я просто не мог себе представить такого эпичного фак-апа. Мы думали, что собираемся разворошить осиное гнездо. И были готовы к этому. Но мы даже предположить не могли масштабы сокрытого в темных водах айсберга. Как не могли представить, сколько времени может понадобиться на то, чтобы в сетях запуталась не только мелкая рыбешка, но и те, кому вынуждены улыбаться живущие в Белом доме. А когда я раскопал это, обратной дороги уже не было. Два месяца назад. Хьюстон. – Галлахер, держи себя в руках! – чуть не пропоров мне брючину своими уродскими ярко-алыми когтищами, шепотом рявкнула напарница, когда Тания, вряд ли осознавая, как рвет, режет в клочья всего меня изнутри, вылетела за дверь ресторана. – Ты нам своими сантиментами сорвешь финал операции! Операции, к которой мы готовились хер знает сколько лет! – Дьявол! – не сдержавшись, я так грохнул кулаком по столу, что сидевшие неподалеку пожилые явно супруги неодобрительно покачали головами. – Не надо было соглашаться на эту встречу! Не надо было. Потому что не зря говорят: уходя – уходи. Но когда моя девочка позвонила, когда я услышал боль в ее голосе и практически воочию увидел слезы на ее щеках, что-то внутри переломилось, рассудок полностью отключился, остались лишь голые инстинкты: оказаться рядом, утешить, защитить. Вот и поддался порыву, даже понимая, что ничего хорошего не выйдет, вот и молчал, стискивая зубы, позволяя ей выплеснуть на меня всю свою вполне оправданную злость, потому что мне-то не привыкать, я-то выдержу и не такое, а вот она… может, ей после этого станет хоть чуть-чуть полегче. – А я тебе говорила! Но ты же у нас упертая ирландская скотина. Тебе же надо было добавить масла в огонь. Хотя, будь я на месте твоей очаровательной жены, я бы тебя уже давно возненавидела. Но сегодня ты сам себя превзошел. Скажи мне, Галлахер, неужели нельзя было как-то по-другому? Ну разошелся бы тихо-мирно, отправил бы их всех подальше, зачем там жестко обрубать и палить за собой мосты? Вот, бля, за это я вас, мужиков, и не перевариваю. Любите вы нам делать больно. Прямо тащитесь с этого, – Майер покачала головой. Я только невесело хмыкнул. – Ты мне тоже скажи, Бел. Только честно. Когда тебе больнее – когда ты теряешь близкого, любимого человека или когда краем уха слышишь печальные новости о том, кого презираешь и давно вычеркнула из своей жизни? – устало спросил я напарницу. – Дурацкий вопрос. Слишком очевидный, – фыркнула капитан военной разведки Белинда Майер. – Тогда дай мне ответ на не очевидный вопрос, – кривовато усмехнулся я. – Каков мой шанс уцелеть в этой заварушке? Бел диковато сверкнула глазами. – Ты что, решил сдохнуть? Уже? Все же нормально идет. Мы вот-вот схватим их за задницу и поджарим. – Может и так, Майер. Только вспомни, за годы охоты за ними я далеко не первый, кого туда посылают. О чем это говорит? О том, что наши противники – тоже не дураки и держатся начеку. Они “кротов” на раз-два вычисляют, и я уверен, что продержался только потому, что мы стопятьсот раз прогнали план операции, все ошибки моих предшественников проанализировали и учли, и я так осторожен, что даже посрать без фонарика не хожу. Так что давай по-честному: мои шансы – пятьдесят на пятьдесят. И если сбудутся те пятьдесят, о которых я думаю, то ей лучше меня успеть возненавидеть ДО ТОГО, как это случится. На самом деле шансов у меня катастрофически мало. Дай бог несчастных пять из ста. И это самый позитивный прогноз. – Во-первых, ты сам себе пишешь сценарий поражения. А во-вторых, ты же у нас больной придурок, Галлахер, – отпив глоток воды, протянула Бел. – Именно потому ты так долго и продержался, что ты – полный псих, способный притворяться кем-то другим и ни разу не проколоться. Так что я уверена, все с тобой будет отлично. По-любому выйдешь сухим из воды. – Спасибо за поддержку, Бел, – скривился я, – и за повышение боевого духа. Но мы с тобой оба знаем, что бывает с семьями мертвых “кротов”. Майер поморщилась и сочувственно кивнула. Мы оба понимали, что слишком глубоко увязли в этом деле, и люди, против которых мы копаем, не из тех, что мягко гладят по голове и добродушно журят. Эти наказывают так, чтобы всем другим неповадно было, поэтому убирают не только подсадную утку – вырезают всех его родных, не жалеют даже детей. Я слишком часто слышал о таком и даже видел, чтобы хоть на полсотую шанса допустить подобный риск в отношении моей собственной семьи. Если я и готов пожертвовать собственной жизнью ради страны, то своих родных я не отдам никому. Никакому гребаному государству, никаким политикам с их грязными играми, ни богу, ни черту. – На фига ты так рисковал и не прикрыл их по программе защиты свидетелей? – возмутилась Майер. Я покачал головой. – Я проанализировал предыдущие провалы. Сама понимаешь, моих тогда надо было сразу убирать, менять им документы, перевозить в другую точку страны, а это очень подозрительно. Как бы мы это объяснили? Вся моя семья погибает в автокатастрофе незадолго до или после того, как я устроился на работу в нашу интересную организацию? Камон, в такие совпадения никто уже не верит. А если бы они просто тихо пропали, растворились в неизвестном направлении, это выглядело бы еще более подозрительно. И я понял, что единственно возможный путь  – спрятать самое ценное на самом видном месте, то есть делать все “честно и открыто”, на виду у всех желающих. Скандальный развод, пылающая гневом жена, которой и притворяться не надо – что может быть убедительнее? Тания у меня не актриса, не то что ты, кэп, так что… – я уставился невидящим взором в окно. И это действительно так. Если кто-то думает, что на свете все еще существуют безгрешные герои, с легкостью жертвующие своей жизнью во имя высоких идей, то они ошибаются. Не потому что таких героев нет. А потому что мы не безгрешны. И жертвовать своей жизнью мы готовы в принципе, но используем все возможные средства, чтобы как можно дальше оттянуть этот момент. И сами себя судим не по общепринятым нормам морали. Какая, к черту, мораль, если порой на чаше весов приходится взвешивать несопоставимые вещи? Времена безупречных рыцарей в сияющих доспехах прошли, а блистательный и неуловимый агент 007 существовал все это время только в головах тех, кто верит в фантазии Флемминга. На самом деле все не так. Намного страшнее, злее, подлее и бесчеловечнее. Такой вот парадокс. Во имя добра и человечности. – Хм, это точно… – Белинда коварно хмыкнула и демонстративно взбила рукой короткие волосы. – Мне даже моя Лав периодически уже закатывает истерики. Боится, дурочка, что я на самом деле могла запасть на кого-то с членом. Пф! Я только закатил глаза и продолжил: – К тому же, я действительно не доверяю программе защиты свидетелей, потому что даже в нашей организации я не доверяю никому. У меня есть подозрения, что кто-то сливает инфу. И я предполагаю, что это может быть мой бывший куратор. – И как давно ты его подозреваешь? – подобралась Бел. – Около года. Поэтому-то мне и пришлось в срочном порядке самому разрабатывать эту схему с разводом. Поэтому я попросил тебя об этом одолжении. Потому что ты сейчас единственная, кто посвящен в этот план. – И до сих пор жалею, что повелась на твои уговоры, – буркнула Белинда. – Мало того, что из-за твоей схемы Лав пришлось пойти на риск, так еще и начальство теперь лютует, что я закрутила “служебный роман”. Короче, Галлахер, ты мне по-крупному задолжал. – Майер, я должен был вывести их из-под подозрений. Переиграть всех. И я надеюсь, что мне это удалось. Моя семья будет защищена. Любой ценой. Вообще любой. – Ну, может, тебе и виднее, какую цену ты готов заплатить за их безопасность. Но я бы так не смогла. Уж если и умирать, то героем. А не подлецом. Я не права? Хотя… могу и ошибаться. И тогда ты крут, Галлахер. Я лишь пожал плечами. – Да при чем тут крутость, Бел? Неважно, что о тебе или обо мне кто-то подумает или скажет, плевать, как будут трактовать твои поступки профессиональные и доморощенные политологи, вирусологи, психологи и прочие далекие от моей жизни и от моей работы “специалисты”. Важно, что мы делаем на самом деле. А мы служим своей стране и своему народу. Но при этом я возвожу вокруг семьи неприступную защиту из их собственной ненависти ко мне. Такую, которую невозможно подделать, сыграть, сымитировать. Знаешь, моя жена как-то переводила мне стихотворение одного русского поэта, который ей очень нравится. В нем была фраза, которая мне запомнилась – “Ненависть может гореть порой даже сильнее любви” (“Стихи о Ненависти и Любви” Эдуард Асадов – прим. Автора). Ее любовь ко мне могла бы сломать ее после моей смерти. А ненависть заставит жить. Пусть ненавидит. Но живет. – Ты страшный человек, агент Галлахер. Если ты способен на такое по отношению к тем, кого любишь… – Бел опять неодобрительно покачала головой. Это да. Это Майер верно подметила. Я страшный человек. И я даже не собираюсь ни перед кем оправдываться. Не перед кем. Сейчас не перед кем. И так даже лучше. Такие, как мы, вообще не должны обзаводиться семьями, разве что липовыми, для прикрытия, потому что семья – это уязвимое место, а мы – машины правосудия, у нас не должно быть слабостей. Но перед Танией у меня не было шансов устоять, я знал, на что иду, и все равно рискнул, женился на ней, воспитывал с ней наших прекрасных детей, урвал у судьбы кусок счастья, упрямо выгрыз зубами. И на что мне теперь жаловаться? Не на что. Осталось просто идти вперед. – Эх, дружище, какую женщину рискуешь потерять, – сочувственно хмыкнула напарница. – Тания твоя прям огонь… Особенно когда сердится. Я бы тоже вдула. – Изменишь Лаванде? – вопросительно изогнул я бровь. – Лучше подумайте над тем, как будете отбиваться от Коллегии Адвокатов, если моя жена все же подаст жалобу. – Проблемы будем решать по мере их поступления, – отмахнулась Майер. – Решайте, – согласился я. – А теперь мне надо идти. – Галлахер? – протянула Белинда. – Сукин сын, ты что-то замыслил. Я же вижу. Не вздумай даже хоть что-то предпринять без согласования со мной. – Бел изогнулась, как кошка, и потянулась к моему уху. Очевидно. со стороны это выглядело как общение страстных любовников, едва держащих себя в руках на людях. А на деле прямо в ухо мне прошипела: – Потому что если ты это сделаешь, то я буду вынуждена доложить наверх. И мое начальство так вздует твое начальство, что остаток жизни тебе придется провести где-нибудь в самой что ни на есть жопе мира. И вот там твоя женщина точно тебя бросит. Уже сама. – Не бросит, – покачал я головой. – Потому что после этой операции, если выживу, я буду свободен от всех своих обязательств перед конторой. Осталось только выжить. А пока я лишь надеюсь, что Тания переключит свое внимание на что-то более серьезное, чем воспоминания о бывшем – подлеце и мерзкой скотине. Пусть ее голова будет забита чем-то другим. Пусть все ее внимание будет направлено на что-то, что отвлечет, заставит собрать все силы, вместо печальных мыслей и накручиваний. А я просто мечтаю о возможности прикоснуться к ней, вдохнуть ее запах, услышать ее голос, увидеть ее. Может статься, в последний раз.