Глава 28

Некоторое время спустя Эйприл – Пап, ну ты точно шпион, – сказала я, когда мы снова встретились в “Старбаксе”, ради чего пришлось просить Андрея подвезти меня в соседний город. – Ты бы еще плащ с высоким воротником надел, шляпу и темные очки. Как будто мама следит за каждым моим шагом! Вот это уровень секретности! Какой у нас сегодня пароль? На самом деле это я храбрилась. Когда твои родители разводятся, да еще с таким треском, как это сделали мои, а потом твой отец умирает, а потом воскресает, а мать дергается при каждом упоминании его имени, очень трудно понять, как себя вести и как вообще ориентироваться в этой ситуации. Паника, знаете ли, накрывает. Поначалу я очень злилась на папу. Потому что он не видел, что происходило с мамой все это время, а я видела. И пусть напрямую не говорила ей о том, что уже не являюсь ребенком и понимаю больше, чем ей кажется, но старалась поддержать ее всеми доступными силами. А потом… злость на отца меня отпустила. Просто он однажды позвонил и попросил о встрече, и я приехала, чтобы увидеться с ним – и увидела, как ему на самом деле хреново без мамы. Он не имел права разглашать детали той мудреной операции, да они мне и не были важны. Потому что я и без них смотрела в его красные, какие-то воспаленные глаза и понимала – он говорит правду – уж мне ли не знать своего папу? Он не изменял маме, не заводил любовниц, не бросал нас на произвол судьбы, он сделал единственно возможное в той ситуации, чтобы спасти нас всех и победить крутых злодеев. И победил. И спас. И для меня он всегда был и будет героем. С моей точки зрения его единственной ошибкой было то, что давным давно он принял решение обзавестись семьей при такой работе. Но, с другой стороны, тогда бы не было и нас с Айвеном? – Как там мама? Это уже ритуальный вопрос. Мы с папой скрывали, что видимся и общаемся, потому что папе казалось, что мама придет в ярость. Но каждую встречу он неизменно начинал с этого вопроса. – Как всегда, – вздохнула я. – Никого к себе не подпускает. Скучает по тебе. – Думаешь, скучает? – с надеждой в глазах спросил он. Я пожала плечами. – А ты сам как думаешь? Может, заглянешь к нам, чтобы лично в этом убедиться? Но папа лишь вздохнул. – Зая, ты не представляешь, как я этого хочу. Но боюсь, что она не готова простить меня. Я отхлебнула кофе и поняла, как мне все это надоело. Ну честное слово, иногда старики ведут себя как сущие дети! Придется нам с братом взяться за это дело! Айвен – Систер, блин, ты до сих пор надеешься их помирить? Прошло столько времени, а ты так и не поняла, что это уже все? Окончательно. Ты что, не знаешь маму? – А я тебе говорю, что она любит его! – возмутилась Эйп. – И вот как раз именно этот вопрос я и хочу вернуть тебе – ты что, не знаешь нашу маму? Да она в жизни ни на одного мужчину не смотрела, кроме папы. А раз он жив, то… Ох уж эти девчонки. Одна романтика на уме. – Эйприл, ну ты поставь себя на ее место. Ты бы простила? – Папу? Да! – А НЕ папу? Вот твоего этого русского, Андрея простила бы, если бы он много лет вешал тебе лапшу на уши? – А ты? – огрызнулась она. – Простил бы? – Эйприл, во-первых, я военный. И я знаю, что такое приказ. К тому же я мужчина… А во-вторых, я тебе отвечу точно так же – папу простил бы. И маму. Но мы с тобой дети, их дети. И любим обоих одинаково, невзирая ни на что. – Айвен, я думала, ты на моей стороне. – А я на чьей? – не понял я. – А ты непонятно на чьей! Я хочу их помирить! – Но мама этого не хочет! – Но ведь папа хочет! – Эйприл, ты ведешь себя как… ребенок! – Меня все это начало уже подбешивать. – Прекрати придумывать нелепые “многоходовки” и трепать им обоим нервы. Систер тут же зашмыгала носом. Вот так всегда, чуть не по ее – сразу в ход идут все женские уловки. Я тяжело вздохнул. Ну, в конце-концов, попытка не пытка. Поэтому я решил созвониться с отцом. – И чей это план? – я почти увидел, как папа нахмурился. – Мой. – Черт, опять я тут страдаю за “tsarya i otechestvo”, как сказала бы мама. – Рядовой Галлахер, отставить врать отцу. – Есть отставить врать, сэр. – Эйприл? – Пап… – А что сказала мама? Мама? Эйприл сказала, что мама пригрозила закатить истерику, если Эйприл приведет в ее дом “этого человека”. Так и сказала – “этот человек”, как будто не нашла других слов для папы. – Мама… э-э-э… – Я понял, сын. Передай большое спасибо за приглашение, но этот День Благодарения вы встретите без меня. Я… буду очень сильно занят. Прости, сынок. – Пап, Эйприл очень соскучилась по тебе. И я тоже. – Айвен, я буду счастлив повидаться с вами. В любой выбранный вами день. Но я не хочу в такой праздник расстраивать маму. – Пап, а ты ее еще… – Не еще, сынок, а всегда. Любил, люблю и любить буду. Но если она не хочет меня видеть, то я не пойду против ее воли. Я только вздохнул. Какие же они у нас оба упертые. Одна надежда на то, что папина упертость мамину переупрет. Потому что мамуля, как бы она не хорохорилась, как бы гневно не сверкала глазами при упоминании имени отца, но я тоже думаю – сестра на сей раз имеет шанс оказаться правой – что мама так до конца и не разлюбила папу. Да, она заявляет, что не может с ним жить. Да, мы понимаем, насколько она оскорблена в своих лучших чувствах. Да, она убеждает нас в том, что прекрасно справляется со всем. Да, она действительно довольна своей новой танцевальной студией и тем, как идут дела. Но систер сказала – а в этом она точно не приукрасила бы – что однажды она заметила маму, сидевшую на кухне и плакавшую. Эйприл не подошла к ней, потому что услышала, как мама сердито шепчет: – Чертов Галлахер! Ну когда я уже тебя разлюблю окончательно! Тания Вопреки известной поговорке время не лечит. Оно просто дает новый опыт, через призму которого мы можем по-другому взглянуть на самих себя. Всю свою более менее сознательную жизнь я ощущала себя не цельной личностью, живущей своими мыслями, идеями, желаниями или тем более капризами. Я была счастлива осознанием того, что являюсь половинкой некоего существа о двух головах, четырех руках и ногах и двух сердцах. Я не мыслила себя без мужа, растворилась в своем обожании его, видя себя лишь в отражении его любящих глаз. Сотворила себе кумира. И вот… Осталась одна. Сперва в соответствии с его жестоким планом, а потом… по собственной воле. Я оказалась выкинута из привычной мне зоны комфорта, как домашняя кошка, всю жизнь спавшая на шелковой подушке и забывшая, что когти нужны не только для того, чтобы точить их об диван. За это время я множество раз прокручивала в голове последние события и через какое-то время пришла к неожиданному выводу. Не важно, по какой причине это произошло. Важно то, что рано или поздно это должно было произойти. Иначе я просто потеряла бы саму себя. Тяжелый развод, дикая история с преследованиями, дурацкий маньяк (кстати, моя теория о том, что им был мой бывший муж, подтвердилась опосредованно – маньяк исчез, будто его и не было никогда), вся жизненная ситуация, сложившаяся таким образом, что я была вынуждена встряхнуться, собраться, стиснуть зубы и научиться жить своим умом, в конечном итоге пошли мне на пользу. И моя жизнь понемногу наладилась. Школа танцев набирала обороты, первая партия учеников, позанимавшись какое-то время, привела знакомых, количество желающих посещать мои уроки увеличилось, и мне пришлось расширять штат, нанимать дополнительных педагогов по танцу, предлагать новые направления – и современные, вроде крампа или электро, и классические. Проходя по коридорам, я часто ловила на себе заинтересованные взгляды мужчин, которые привели своих детей заниматься или сами пришли учиться чему-то новому. Мне стали делать комплименты, иногда даже осмеливались приглашать на свидания, но отношения в стенах школы я пресекала, потому что считала непрофессиональным смешивать бизнес и личную жизнь. Я окончательно ушла с так и не ставшей для меня привычной офисной работы. Благодаря тому же Андрею у меня теперь регулярно была “khalturka” в виде технических переводов либо разовой помощи приезжающим русским специалистам с обустройством. В общем, на жизнь вполне хватало. И даже не пришлось использовать те деньги от Фергала, которые поступили на счет давным давно. Дома тоже все было хорошо. Я смирилась с тем, что моя дочь, похоже, нашла любовь всей своей жизни. В принципе, я в ее годы ведь тоже влюбилась в ее отца? Мне нравилось, как Андрей нежно ухаживает за Эйприл, и я даже стыдилась того, что в свое время подозревала его в преследовании женщин. Bes poputal, иначе и не скажешь. Про Фергала… я очень старалась забыть. Жив – и slava bogu, говорила я себе, а большее меня не интересует. Не должно интересовать. У меня так и не поднялась рука выбросить все те его странные пугающие подарки, я просто сложила их в коробку из-под обуви и задвинула на нижнюю полку гардеробной. Пару раз мне пыталась позвонить Лаванда – вроде как хотела со мной объясниться, но оба раза я оборвала ее в самом начале разговора. Мне это больше не интересно, сказала я. И после второго звонка просто заблокировала ее контакт. А несколько раз я, увидев высветившийся на экране незнакомый номер, долго смотрела, не решаясь ответить. Потому что сама не понимала, чего я хочу – чтобы это был он или чтобы не был. Он. Фергал. Бывший муж. Чего я боялась? Наверное, того, что действительно не смогу соврать ему достаточно убедительно. Он был прав. Актриса из меня на самом деле никакая. Вся моя бравада, весь мой гнев на него, транслируемый на людях, при детях, в разговоре с редкими знакомыми, с коими доводилось периодически пересекаться, сдувался, стоило мне оказаться наедине с самой собой. И в такие моменты я дико злилась на саму себя. Я. Его. Ненавижу. Я. Должна. Его. Ненавидеть. Должна. Но не могу. Смешно и грустно было наблюдать за наивными попытками детей помирить нас. Они пытались уговорить меня встретиться с папой, хотели пригласить его на День Благодарения, выдумывали какие-то нелепые причины, по которым он обязательно должен прийти к нам в гости. Но я неизменно отвечала “нет”. Я, разумеется, не планировала мешать им видеться и общаться с отцом. Они совершеннолетние. И сами должны принимать такие решения. Отец остается отцом. А с учетом того, что события обошли их стороной, а в их возрасте обиды забываются быстро… В конце-концов, он их любит. Всегда любил. А я… А я сцеплю руки в замок, чтобы не дрожали, когда я слышу разговор Эйприл с ним по телефону. А я отвернусь и едва кивну в знак того, что услышала, что он передает мне привет через дочь. А я строго-настрого запрещу детям приводить его в МОЙ дом. А я… а я поднимусь в ванну и быстро-быстро умоюсь холодной, ледяной водой, чтобы пекущие глаза не вздумали пролить больше ни единой слезинки. Он моих слез недостоин! Он… Он ни разу не пришел сам, не попытался попросить у меня прощения. Я бы не простила. Нет, конечно! Но… Боже, как мне хотелось устроить генеральную уборку в собственной голове и выбросить к чертям собачьим все, что напоминало мне о нем: запахи его любимой еды, которую я по-прежнему готовила, привычку укладываться спать калачиком – чтобы было удобно среди ночи подкатиться к нему под бочок, просмотр старых черно-белых фильмов по субботам, как было заведено им, и чертовы чулки под юбку. За двадцать с лишним лет брака он так въелся в мою плоть и кровь, в душу, под кожу, что сколько бы я не истребляла из своего сердца этот опасный вирус, он мутировал и давал все новые осложнения. Я сказала ему правду во время нашей той самой последней встречи – я действительно не хотела больше новых отношений. Хотя даже сходила на несколько свиданий, а в паре случаев дошло даже до третьего. Но… В самый последний момент я давала задний ход. Нет, у этих мужчин не были потными руки, не воняло изо рта, они не хихикали глупо, не рыгали и не ругали бывших жен. Они были вполне приятными мужчинами средних лет, со средним достатком, приятной внешностью, в общем вполне себе славные джентльмены. Но… Они были не он. Сердце не екало, пропуская удары, дыхание не спирало при одном взгляде, глаза не залипали на мужских руках, а коленки не дрожали от прикосновений. Все было… Очень мило. Очень пристойно. Очень достойно. Очень пресно. Очень скучно. Очень… не то. Не мое. Я хотела другого. Настоящего. Своего. Хотела своего упрямого героя. Эх, если бы он просто сказал мне тогда правду, я бы наизнанку вывернулась, но сыграла правдоподобно все, о чем он попросит. Наверняка разбив сперва об его голову пару тарелок, смирилась бы с его выбором. И поверила бы в его способность защитить нас от любой опасности. Может, пора, наконец, признаться самой себе, что я его люблю несмотря ни на что? Вот таким, какой он есть? Ведь я когда-то полюбила его именно за то, что он готов был кинуться на помощь только что встреченной девчонке? За то, что не побоялся ответственности за свой такой мужской поступок – ведь те уроды Альваресы запросто могли подать на него в суд за нанесение тяжких телесных повреждений. И я любила его, когда он был простым агентом. Да, боялась, да, переживала, да, умоляла бросить все и жить спокойно, как все. А он не как все. Он один такой. И я его все равно люблю. И кроме него мне никто не нужен. Чего я так и не смогла ему простить – его жестоких розыгрышей и ненужной игры в “маньяка”. Так что… Поживу-ка я одна. Да. Так мне будет спокойней. А любовь? Ну что – любовь. Живут же люди как-то без нее?