Глава 16 · Белла

Записка на доске

Это Киран, официально прошу приготовить еще выпечки, пожалуйста

Смех сам собой вырывается из груди. Уж чего-чего, а такого ответа я точно не ожидала.

Настраивалась на допрос с пристрастием. Готовилась по пунктам объяснять, зачем понадобились деньги. Но я и представить не могла, что Грейсон и бровью не поведет, услышав запрошенную сумму.

Прежде мне никогда не приходилось ввязываться в подобные авантюры. Два часа я потратила на то, чтобы уговорить себя просто переступить порог дома, а в итоге выяснилось, что названная цифра — сущий пустяк.

Честно говоря, где-то в глубине души я это понимала. Человек заколачивает миллионы в год. Но для меня-то это баснословные суммы. На кону жизнь мамы, и только поэтому я решилась ответить согласием.

Заметив, как в его глазах при смехе мелькает ужас, я порывисто подаюсь вперед, протягивая руки.

— О господи! Прости, нет, я не над тобой смеюсь! Просто... — я замираю, запрокинув голову, чтобы встретиться с Грейсоном взглядом. В животе все сжимается. — Тебе что, совсем плевать на деньги? Вообще?

Он протяжно выдыхает.

— Нет, тебе ведь придется оказаться в центре внимания. Само собой, такая роль подразумевает вознаграждение, — он облизывает губы, и я невольно прослеживаю за движением.

Внизу живота разливается жар.

Вот поэтому я и не хотела соглашаться. Как прикажете сохранять сугубо деловые отношения, когда любое движение Грейсона вызывает желание запрыгнуть на него, словно озабоченная обезьянка?

Тряхнув головой, чтобы прогнать наваждение, я снова поднимаю глаза и натыкаюсь на его ухмылку.

— Полагаю, у Люси припасена еще одна пухлая папка с документами на подпись?

Он морщится.

— Скорее всего.

Похоже, Грейсон собирается извиниться, поэтому я поспешно перебиваю:

— Все в порядке, я понимаю. Если правда всплывет наружу, твое имя окажется под еще более мощным ударом.

Внезапно до меня доходит, как близко мы стоим. Грудь Грейсона на вдохе почти касается моей, щеки раскраснелись, а взгляд слегка затуманился. По коже пробегают мурашки; я отступаю и осторожно опускаюсь на диван. Грейсон следует моему примеру.

Кажется, зашкаливающее напряжение чувствую не я одна.

— Думаю, тебе стоит знать, почему я на это иду.

Я слегка наклоняю голову.

— Если готов поделиться, то да, мне бы хотелось понять, ради чего мы все это затеяли.

Он трет затылок — судя по всему, такой нервный тик. Когда Грейсон поворачивается, на скулах по-прежнему играет румянец.

— В последнее время я не блещу результатами. По крайней мере, не выдаю того, что обязан по контракту. И плюсом ко всему стал тем еще кошмаром для пиар-отдела, о чем ты, уверен, и сама знаешь.

— Вообще-то нет. Я тебя не гуглила. Хотела составить собственное мнение.

Грейсон часто-часто моргает, опешив от неожиданности, но мгновение спустя на лице расцветает улыбка, становясь все шире, пока не сводит с меня глаз.

— Это... необычно.

Я пожимаю плечами.

— Ты ведь не можешь изучить подноготную моей жизни в поисковике, вот я и решила ответить той же монетой.

Голубые глаза Грейсона вспыхивают.

— Скажем так: зрелище не из приятных, и недавняя выходка стала для клуба последней каплей, — он морщится. — Они имеют полное право оценивать меня как игрока, но именно такая реакция и заставила прийти в себя.

Я киваю. Хочется вытянуть из Грейсона подробности, но боюсь давить.

— И как сюда вписываюсь я?

— Точно! — отзывается он, качая головой, и от негромкого смешка по спине пробегает холодок. — Парень, которым меня хотят заменить, — примерный семьянин. И это при том, что на деле он редкостный говнюк и патологический изменник, но умудряется выходить сухим из воды и не попадать в таблоиды.

У меня округляются глаза.

— Редкостный говнюк?

— Самый что ни на есть.

Я присвистываю.

— Значит, меня будут воспринимать как... кого? Как девушку, ради которой ты остепенился?

Грейсон прикусывает внутреннюю сторону щеку, и в потемневшем взгляде вспыхивает азарт.

— Именно.

Я киваю, и в голове проносится тысяча мыслей. Наконец выцепляю первый пункт из списка дел, который составила в уме, решившись согласиться на эту авантюру.

— Нужно установить правила.

Он недоуменно приподнимает бровь.

— Правила?

— Что именно и когда тебе потребуется. Должна ли я ходить на все матчи, или ограничимся выходами в свет? Какие границы установим? Обговорить нужно каждую мелочь, иначе без четкого понимания происходящее превратится в... бардак.

«Бардак» в моем понимании — это двусмысленность: если поцелуешь, дай заранее понять, что это лишь игра. Чтобы либидо не пустилось во все тяжкие и я не вообразила, будто на самом деле тебе нравлюсь.

Тело прошивает раскаленный разряд. Нам придется целоваться, и интуиция подсказывает: мне это понравится куда больше, чем следовало бы. Но вслух я этого не произнесу, поэтому просто повторяю:

— Правила.

Грейсон смотрит на меня с недоумением.

— Ты уже проворачивала нечто подобное?

Я фыркаю, а затем невольно разражаюсь коротким смешком.

— Боже упаси. Моя лучшая подруга Лайла много читает, вот и просветила, как лучше действовать.

— А чтение-то тут при чем?

— Понятия не имею. Стоит спросить, как она сразу краснеет и уходит от разговора, — я отмахиваюсь. — Мы отвлеклись. Правила. Как будут выглядеть наши фальшивые отношения? Как убедить всех, что ты встал на путь истинный?

Грейсон проводит ладонью по щетине, и меня пронзает нестерпимое желание коснуться его лица пальцами, почувствовать, как колкие волоски щекочут нежную кожу.

Мужчинам нельзя доверять. Мужчины разбивают сердца. На мужчин нельзя положиться.

Вот она, та самая мантра, способная помочь выстоять и увидеть маму живой и невредимой. Нужно лишь неустанно напоминать себе: пусть Грейсон и кажется скромным, милым и чертовски притягательным с каштановыми кудрями и точеными чертами лица, он прежде всего мужчина. И обязательно разобьет мне сердце, если хоть на миг забуду, что все наше дальнейшее взаимодействие — лишь спектакль.

Грейсон оглядывает гостиную, словно надеясь отыскать ответы на свои вопросы, и, похоже, находит: в глазах вспыхивает огонек, он выпрямляется и поворачивается ко мне с задорным видом.

— Полагаю, со стороны должно выглядеть так: ты ходишь на все домашние матчи и командные мероприятия по ходу сезона, а я вожу тебя на свидания.

Я понимающе киваю, пока мозг прокручивает ситуацию на тысячу ходов вперед.

— Домашние матчи. Это мне под силу...

— После домашних игр мы всей толпой заваливаемся в бар в центре, — перебивает он. — Будет странно, если ты не придешь.

— Домашние матчи и послематчевое веселье, — подмигиваю я. — Ну, или утешительные возлияния в случае проигрыша.

Грейсон громко хохочет.

— Будь ты настоящей девушкой, куда больше верила бы в мои таланты.

— Угу, — неопределенно мурлычу я. — Что еще? — возвращаю нас к сути дела.

Он шумно выдыхает.

— Во время сезона пресса наседает как никогда, а раз уж мы затеяли все ради пиара, то как насчет свидания раз в неделю? А может, и два? В зависимости от графиков.

— Совместные выходы в свет: принято.

Он медлит, и голубые глаза встречаются с моими карими.

— Ты что, составляешь в голове список?

Я выпрямляюсь и запускаю пальцы в волосы — такой уж извечный нервный жест.

— Нет, с чего ты взял? — разумеется, составляю, но Грейсону совершенно ни к чему знать, до какой степени занудства и дотошности доходят мои перечни.

Кажется, его взгляд проникает в самую душу, а на губах расплывается кривоватая усмешка.

Прежде чем Грейсон успевает выдать очередную колкость, я цокаю.

— Ближе к делу. Есть что-то еще?

Внезапно румянец заливает его щеки, и Грейсон отводит глаза. В мгновение ока вся самоуверенность испаряется, уступая место робости, от которой в животе неожиданно теплеет.

Слегка склонив голову, я пытаюсь снова поймать его взгляд.

— Все получится только при полной откровенности.

— Вообще-то я должен был это сказать, — он раздраженно выдыхает и внезапно выпаливает: — Нам нужно обсудить близость.

Я медленно киваю, хотя сердце пускается вскачь. Знала, что разговора не миновать, и заранее тренировалась сохранять беспристрастное выражение лица, чтобы Грейсон не заметил, как все внутри откликается на саму мысль о его прикосновениях. Я прикусываю губу, подавляя готовую вырваться улыбку.

Да уж, «сохранила лицо», ничего не скажешь.

— Ты вообще любишь проявлять чувства? — уточняю я как можно холоднее.

— О, еще как.

Боже правый.

Я чувствую, как щеки начинают пылать.

— Значит, придется...

— Касаться друг друга. И часто, — перебивает он. Голубые глаза наполняются теплотой, которой прежде не было и в помине. Немудрено, что фанатки пачками вешаются ему на шею. Грейсон — огромный плюшевый мишка, запертый в теле двухметрового хоккейного бога с безупречным прессом.

— Есть какие-то возражения? — лениво тянет он, и взгляд медленно скользит сверху вниз по моему телу.

Я качаю головой, не в силах вымолвить ни слова: мысли забиты тем, как именно Грейсону придется меня касаться. И как удержаться на тонкой грани, чтобы окружающие поверили, будто мне это нравится... хотя, если честно, так оно и будет. Но жизненно необходимо, чтобы Грейсон считал иначе.

Потому что сейчас, пока он бесцеремонно изучает мою фигуру, хочу лишь одного: узнать, каково это — если бы меня исследовали его руки, а не глаза.

В голове полнейший сумбур.

Просто думай о деньгах, которые пойдут на лечение мамы.

— А у тебя есть возражения? — спрашиваю я, удивляясь тому, насколько спокойно звучит голос вопреки оглушительному стуку пульса в ушах.

— Нет, — мгновенно отзывается он.

— Стоит установить правила касательно близости.

На челюсти Грейсона едва заметно перекатывается желвак; он облизывает губы и прочищает горло.

— Согласен. Есть черта, которую ты не позволишь переступить?

Никакой, едва не выпаливаю я, но вовремя прикусываю язык.

Грейсон откидывается на спинку дивана, закинув ногу на ногу и вытянув левую руку вдоль изголовья. При виде того, как напрягаются его мускулы, сердце подпрыгивает к самому горлу.

Ну почему он настолько сексуален?

— Физический контакт должен быть только на людях. Иначе грань между работодателем и подчиненным сотрется. Мы должны помнить, что я по-прежнему твоя ассистентка.

Между нами словно проскакивает искра — воздух мгновенно наэлектризовывается.

— Ассистентка, — он медленно кивает. — Верно.

Грудь с каждой секундой вздымается все чаще.

— И как долго будем разыгрывать паровеу?

Грейсон хмурится.

— В каком смысле?

— Ну, мы же не можем притворяться вечно.

В его взгляде мелькает какая-то эмоция, но исчезает быстрее, чем я успеваю ее распознать и расшифровать.

— Совет директоров примет решение через три месяца. Думаю, тогда и закончим.

И почему сама мысль об этом кажется Грейсону настолько претящей? А может, просто накручиваю себя, и дело лишь в оставшихся трех месяцах, чтобы убедить клуб его не увольнять.

Три месяца.

Хватит ли этого времени на мамино лечение? Врачи говорили, что оно разбито на несколько этапов, и у каждого свои сроки. Впрочем, полагаю, к середине пути станет ясно, есть ли результат. И если терапия сработает, я землю грызть буду, лишь бы и дальше оплачивать счета за лекарства.

Страховой компании еще повезло, что я не торчу под дверью, вытрясая полагающиеся выплаты.

Низкий, с хрипотцой голос Грейсона заставляет снова сосредоточиться.

— Первая игра на следующей неделе, причем домашняя.

У меня глаза на лоб лезут.

— На следующей неделе? — почти пищу я. — И как я, по-твоему, должна успеть выучить все то, что положено знать девушке?

Грейсон расплывается в улыбке, и к нему возвращается прежняя самоуверенность.

— Проще простого. Я свожу тебя на свидание. Пообщаемся, зададим друг другу вопросы, ответы на которые вроде как должны знать, и заодно «засветимся» на публике.

Я поджимаю губы, взвешивая предложение.

— А это не самая плохая идея.

Он подмигивает.

— Даже отличная.

Голова идет кругом. Уже на следующей неделе меня будут знать как девушку Грейсона Кроуфорда, и придется убедить весь хоккейный мир, что именно благодаря мне он взялся за ум.

И все ради того, чтобы Грейсон остался в команде.

Никакого давления, ага.

Тяжело сглотнув, я решаюсь затронуть важную тему.

— Я понимаю важность контрактов и соглашений о неразглашении, которые пришлет Люси, но врать матери отказываюсь.

Ей нужно знать, откуда берутся деньги на лечение, а если — упаси боже — оно не поможет, не хочу лгать о своей жизни до того, как она... Даже думать об этом не могу, сама мысль кажется кощунственной.

Терапия ее спасет. Обязательно спасет.

Я и так достаточно лгала. С этим покончено.

Грейсон кивает, и его взгляд теплеет.

— Понимаю.

— Серьезно?

— Разумеется. Я не требую, чтобы ты лгала матери или лучшей подруге... Лайле, кажется?

Я списываю это на хорошую память, а вовсе не на то, что Грейсон в самом деле внимательно слушает каждое мое слово.

— Да, Лайле.

— Я не стану просить лгать, ведь и сам ничего от Кирана не скрываю.

— А как же семья?

Последние искорки беззаботности в его глазах гаснут. Кажется, будто я окатила пламя ледяной водой. Поза Грейсона становится скованной, пальцы до белизны в костяшках впиваются в диванную подушку, а лицо осунулось от тяжелой усталости, из-за чего отчаянно хочется его обнять.

— Сам с ними разберусь, — хмуро бросает он.

Я наступила на мину и теперь понятия не имею, как убрать ногу, чтобы не взлететь на воздух.

— Так, свидание, — продолжаю я, переводя тему, — когда и где?

Его тело по-прежнему сковано напряжением, но вопрос вновь высекает искру. Крошечную. Но все же искру.

— Детали предоставь мне, — лениво тянет он.

— Вечером ты идешь на свидание? — визжит Лайла в трубку. — А парень-то времени зря не теряет.

— Этот «парень» просто пытается поближе познакомиться, чтобы мы могли убедить хоккейный мир в своих чувствах. Никакого подтекста и в помине нет.

— Как скажешь, — нараспев отзывается подруга.

Качая головой, я перемещаюсь по комнате, пытаясь привести себя в достаточно презентабельный вид, чтобы хоть немного соответствовать Грейсону. Я не слепа и не лишена тщеславия — знаю, что природа не обделила меня внешностью, — но Грейсон относится совсем к другой лиге. Меньше всего хочется увидеть наши фотографии, разлетевшиеся по соцсетям, под которыми анонимы будут строчить, что я ему не пара.

Впрочем, такие комментарии посыплются в любом случае.

Лайла предупреждала: что бы я ни делала, фанатки и девицы, мечтающие заполучить Грейсона, все равно забросают меня камнями. Ума не приложу, откуда взялась такая уверенность, но я с ней согласна. Всем не угодишь, но если не буду чувствовать себя на высоте, то наверняка поддамся тому, что недоброжелатели станут болтать позже.

— Ты уже сказала маме?

Морщась, я резко втягиваю воздух.

— Нет, если честно, я в ужасе от этой мысли. Но планирую признаться за завтраком. В конце концов, нужно опередить ее онколога.

Я позвонила ему в ту же секунду, как вышла из дома Грейсона, и настояла, чтобы маме начали давать препараты. Меня быстро проинформировали о длительном курсе лечения и различных стадиях, большинство из которых требуют пребывания в стационаре.

— А куда, по ее мнению, ты направляешься? — спрашивает Лайла, отвлекая от мыслей о затяжном разговоре с доктором Стюартом.

— Ну...

Изумленный возглас Лайлы наполняет детскую, по-прежнему заваленную коробками для переезда.

— Белла Стратфорд, неужели ты сбегаешь из дома в почтенные двадцать шесть лет?

Теперь ежусь уже я — от самой себя.

— Ну да?

В трубке раздается заливистый хохот. Подхватив телефон, я отключаю громкую связь — маме ввели снотворное, так что она спит без задних ног.

— Да хватит над мной смеяться!

— Ты что, в окно сиганешь? — фыркает она. — Боже, можно я мимо проеду? Такое зрелище нельзя пропускать.

— Нет, нельзя!

Я и сама невольно начинаю хохотать. Ее смех чертовски заразителен.

Натянув черные сапоги до колен, я замираю перед зеркалом в пол, кручусь так и эдак, придирчиво рассматривая маленькое белое платье. Оно плотно облегает фигуру, но совсем не стесняет движений: плотный трикотаж на ощупь нежнее любимой пижамы.

Я подумывала надеть красное, но вовремя спохватилась: выглядело бы как слишком быстрая капитуляция.

Платье пришлось дополнить теплым пальто — на улице заметно похолодало. Не сомневаюсь, что совсем скоро нас завалит снегом, скорее всего, уже к выходным. Пару недель назад слегка припорошило, но настоящая колорадская зима только-только готовится нанести основной удар.

Остается надеяться, что там, куда Грейсон меня везет, найдутся обогреватели.

Глянув на часы, я тихо выругиваюсь.

— Лайла, наберу тебе завтра. Он приедет с минуты на минуту.

В трубке раздается многозначительный свист.

— Просто помни: я не осужу, если захочешь его поцеловать... или переспать.

— Все, я пошла. Пока!

— С нетерпением жду подробностей! — выкрикивает она тоном, не терпящим возражений. Уклониться от допроса с пристрастием точно не выйдет.

Фыркнув, я вешаю трубку, делаю глубокий вдох и напоследок проверяю макияж. Мысленно молясь о том, чтобы не ударить в грязь лицом, я на цыпочках прокрадываюсь через мамин дом и распахиваю входную дверь.

И застываю.

Я и представить не могла, что мужчина может быть настолько мужественно-красив, что от него может исходить животная сексуальность; не знала, что бывает настолько высокий и атлетичный торс, где рельефные мышцы едва ли не светятся в лучах ламп, оттеняя загар. Никогда бы не подумала, что лицо, достойное резца античных богов, может принадлежать такому душке.

Но все меняется, стоит переступить порог и увидеть Грейсона Кроуфорда: он стоит на крыльце с букетом лилий, а щеки тронул едва заметный румянец.

Лайла: Я серьезно, Бел!

Лайла: Жду вестей при первой же возможности

Лайла: А-А-А!

Лайла: Я так рада!

Лайла: Заклинаю: если представится шанс, запрыгни на него, как на дерево, и не отпускай!!!