Глава 4

Наши дни

Тихое покашливание заставило вынырнуть из воспоминаний. Я посмотрела на тейру Адели. Смутилась, заметив недовольство в ее взгляде, и поспешно взялась за перо.

— Прошу прощения. Сейчас начнем.

Острый перьевой кончик проворно нырнул в банку с золотистой краской и замер над листом бумаги. Тейра Адели удивленно вскинула брови.

— Разве любовь пишут не красным цветом?

— Пишут. Но только редко какая история начинается с любви. Даже те, кто уверяет в чувстве с первого взгляда, зачастую сначала испытывают другие эмоции. Похожие, но не саму любовь. Золотой — цвет заинтересованности.

— Что ж, пожалуй, тут вы правы. Между мной и Бертраном действительно поначалу возникла одна только заинтересованность. Мне было любопытно, когда он оставит попытки добиться моего расположения.

Я отложила перо. Придвинула к себе маленькую чашу, налила в нее немного золотых чернил, а затем добавила по две капле зеленых и фиолетовых. Посмотрела на тейру Адели, следящую за мной из-под ресниц, и добавила еще каплю лавандовых. Четыре раза провела вымешивателем по часовой стрелке, три против, рассекла по диагонали и очертила круг. Даже когда вымешиватель замер, чернила еще колыхались. Несильно, именно так как надо. Отлично! Можно работать.

— Пожалуйста, начинайте.

Тейра Адели сдержанно кивнула. Опустила веки, будто только сейчас задумавшись, о чем поведать в первую очередь.

— Как думаете, каково родиться в Верхнем Бреттоне? Многие считают это удачей, благословением двенадцати святых. Однако редко кто задумывается о цене, которую мы платим. Нет, лейра Бейрин, речь не о материальных благах. Речь о свободе. О праве выбирать, кем быть, чем заниматься и кого любить.

Я оторвала взгляд от листов и посмотрела на тейру Адели. Она вздохнула.

— Мы заложники нашего положения. Можем купить все, кроме самого важного. Для нас брак — это договор, наследники — гарантия стабильности. А любовь… Любовь слишком ненадежна. Порой даже опасна, когда встает вопрос о слиянии древних династий.

— Но… — Я растерянно нахмурилась. — Разве совсем недавно вы не назвали любовь главным чувством?

— Назвала. И искренне в это верю. Однако это не значит, что любовь не коварна. Вы когда-нибудь любили, лейра Бейрин?

Вопрос застал врасплох. Пришлось спешно опустить взгляд, чтобы тейра Адели не заметила моих эмоций. Однако голос не дрогнул.

— Да.

— Хорошо. Значит, вы понимаете силу этого чувства и сможете передать его в полной мере.

Я не ответила. Наверное, стоило заверить, что опытная альра запишет любое чувство рассказчика — даже то, которое не испытывала прежде. Но звук попросту застрял в горле.

— Какой у вас ранг? — А вот тейре Адели явно ничего не мешало говорить.

— Третий.

— Третий? Даже не четвертый?

Собравшись с силами, я снова посмотрела Адели в глаза.

— Подтвердить высшие два ранга можно только в Академии искусной магии Верхнего Бреттона.

— И что же вам помешало?

— Ничего, — солгала без запинки. — Скорее, не было такой необходимости. Для работы в «Вестнике» третьего ранга вполне достаточно.

Тейра Адели неодобрительно поджала губы, однако развивать тему не стала. Отвернулась, скользнула взглядом по баночке золотых чернил, вздохнула.

— Принято считать, что тейры неспособны полюбить. И, скажу честно, до встречи с Бертраном я думала так же. Любовь казалась мне ненужным чувством. Лишним. Поэтому, когда родители сказали, что договорились о моем замужестве, я не испытала ничего, кроме легкого интереса. А Бертран… Бертран всегда был особенным. Он смотрел на мир иначе, видел в нем истинную красоту. И он разглядел ее во мне. По крайней мере, так говорил он сам.

Губы Адели тронула улыбка, однако я вместо радости ощутила тоску. Захотелось потереть грудь кулаком — над сердцем, где ноет особенно сильно. Но вместо этого я потянулась к цветным пузырькам и пипеткой добавила в чашу три капли розмариновых чернил.

***

Усадьбу фон Ламерсов я покидала едва ли не бегом. Отказалась от извозчика, сухо попрощалась, вцепилась в свой чемоданчик и кинулась прочь. Сейчас, сидя в вагоне фуникулера, я даже не вспомню, как добралась до станции, как оплатила билет или как перепуганной птицей вскочила внутрь кабинки.

Меня трясло. От чувств тейры Адели и от моих собственных.

Почему? Почему я не выяснила у Дейдры подробности задания? Если бы я сразу поняла, что придется записывать чужую любовь, то отказалась бы. Наплевав на недовольство Дейдры, угрозы увольнения — на все! — отказалась бы. Потому что любое наказание лучше, чем то, что я чувствую сейчас.

Таково проклятие альров. Мы не просто изготавливаем чернила или записываем чужие чувства — мы разделяем каждую эмоцию рассказчика. Переживаем ее, впускаем в сердце. И потом она, словно эхо, звучит в нас еще некоторое время. В чем-то наш дар похож на силу эмпатов, хотя лейр Дюпон постоянно злился, стоило кому-нибудь нас сравнить. Мы слабее, без пера неспособны уловить чувства собеседника. А записав, не в состоянии ощутить их снова. И все же… Все же только альрам под силу создавать магические чернила. И только альры не могут отсечь эхо чужих эмоций.

Любовь тейры Адели настоящая. Такая, которая с годами пропитывает человека, насыщая его тело и душу. Жизненно необходимая, но вместе с тем почти незаметная. К сожалению, я слишком хорошо знаю это чувство. Даже спустя пять лет мне не удалось вытравить его из сердца. А ведь я пыталась! Святые свидетели — пыталась! В какой-то момент даже поверила, что все получилось. Но чувства тейры Адели не просто сковырнули тонкую корочку отрешенности — они сорвали ее. Заставили осознать, что в моем сердце ничего не изменилось. Я все так же люблю Эдриана. И эта любовь убивает меня.

Шум крови в ушах зазвучал громче, чем ветер за стеной фуникулера. Качка, которая еще утром пугала, вмиг стала неважной. Взгляд скользнул в окно. Облетел шпили городской ратуши, пересчитал кольца на куполе центрального собора, промчался вместе с вагоном надземного монорельса к северной платформе и замер на темном зеве входного отверстия канатной станции. Почти приехали.

Когда фуникулер, качнувшись в последний раз, остановился, я вышла. Спина прямая, губы сжаты. Пальцы, стиснувшие ручку чемоданчика, подрагивают. Но походка твердая, решительная.

Дейдра может ругаться сколько угодно. Уволит? И пусть! Сбережения у меня есть, на первое время хватит. А там, уверена, и работа подвернется. К тому же лейр Таверик из «Южного глашатая» давно намекал, что с удовольствием бы меня нанял.

Уверенность крепла в душе с каждым шагом. На площади перед зданием редакции я даже ощутила что-то наподобие спокойствия. Расправила плечи, глубоко вздохнула, готовясь к непростому разговору с Дейдрой, и направилась к главному входу.

Шаг. Шаг. Бам!

Дверь с силой распахнулась прямо перед моим носом, едва не ударив. Я испуганно отскочила и начала падать — каблук свесился с края ступеньки.

— Лидия!

Меня схватили за локоть, удерживая. Я вцепилась в лацканы пиджака, сжалась. Вскинула взгляд вверх.

— Олерд! — выдохнула возмущенно. — Ты так убьешь кого-нибудь!

Восстановив равновесие, я выпустила из пальцев пиджак. Попыталась отойти, но Олерд по-прежнему держал меня за локоть.

— П-прости. Я не специально. У лейра Кормика поступление пигментов. Есть даже вытяжка из северной жимолости. И я… я…

— Очень спешил.

— Нет! Точнее… да. Но не только. — Олерд вдруг залился краской. — Я хотел купить подарок. Тебе.

Я удивленно моргнула. Мысленно прикинула календарь праздников и круглых дат, но повода не нашла.

— Зачем?

— Ну… я ведь тогда испортил твои чернила. Точнее, не я, а ты. Но из-за меня и…

— Ох, Олерд, — я улыбнулась. — Не переживай из-за этого. Обычный рабочий процесс. Поверь, мы оба переведем еще немало глицерина и щавелевой кислоты.

Румянец на впалых щеках стал ярче. Даже проступили веснушки, которые в обычное время почти не заметны. Однако сам Олерд подобрался, воинственно вскинулся — как тот самый воробышек перед боем, — и взял меня за руки. Причем с такой прытью, будто опасался, что еще секунда — и смелость ему откажет.

— Я хочу этого, — выдохнул жарко. — Хочу купить тебе подарок. Ты… ты примешь его?

Я снова улыбнулась. В груди разлилось тепло, какое я всегда испытываю, глядя на Арику. Она порой выглядит так же забавно, когда пытается казаться серьезной.

Вдруг спину прожгло как от пристального взгляда. Я обернулась на шумную площадь. Люди, наземные повозки, мальчишка, торгующий газетами — кстати, и нашим «Вестником», — трамвай, со звоном колокольчиков отходящий от остановки. В небе несколько аэростатов и двуколок. Все как обычно. Тогда откуда это странное, жгущее ощущение?

— Ли-лидия?

Голос Олерда вырвал меня из оцепенения. Я повернулась, с улыбкой высвободилась из цепкой хватки.

— Конечно. Я с удовольствием приму твой подарок. — Олерд просиял, и я поспешила добавить: — Только если он будет не слишком дорогим. Договорились?

— Да-да, конечно! Тебе понравится! Вот увидишь! — заверил он, сбегая по ступенькам.

Налетевший порыв ветра растрепал каштановые волосы, так похожие на перья. Светло-коричневые брюки едва заметно подпрыгивали на каждый шаг, оголяя тонкие щиколотки в серых носках. Кофейного цвета пиджак выглядел помятым, воротник встал дыбом. Я вновь не сдержала улыбки, поражаясь, насколько точно Марин подобрала Олерду прозвище. Как есть воробей! Такой же беззащитный и милый.

А вот Дейдра, скорее, похожа на ворону: умная, опасная, злопамятная. Боюсь, разговор будет непростым. Но откладывать его не стоит.

Развернувшись на каблуках, я преодолела оставшиеся две ступени и вошла в редакцию.