Глава 26

Я надеялась, после снятия печати мне дадут хотя бы сутки, чтобы прийти в себя и подобрать слова для всего, что столько лет хранилось запечатанным в мыслях. Но у тейров оказались иные планы. Об этом стало понятно под конец трапезы.

— Тейра Адели, — заговорил Тадериус в привычной учтивой манере, — вы позволите злоупотребить вашим гостеприимством еще немного? Мне бы хотелось записать на спекулум мыслеобразы лейры Бейрин в той же комнате, где была снята печать. Отголоски силы помогут точнее направить поток.

— Разумеется. Я сказала раз и повторю снова: мой дом в вашем распоряжении для всего, что вы посчитаете необходимым сделать, чтобы решить главный вопрос.

— Благодарю.

— Если вы не против, я тоже останусь, — заговорил ван Райт, отодвигая бокал с недопитым вином. — Помогу настроить спекулум и прослежу за передачей мыслеобразов.

— Тогда и я останусь, — решил фон Гриер. — Исключительно из любопытства. Должен же я узнать, что пытались скрыть такой искусной печатью?

— Лидия? — Эдриан посмотрел на меня.

Уверена, попроси я, чтобы на записи присутствовал только Тадериус, и Эдриан выпроводил бы гостей. Но я не хотела их прогонять. Не только потому, что это противоречит правилам приличия. Из благодарности.

— Все в порядке. Я не вижу причин утаивать прошлое.

— Вот и ладненько! — Фон Гриер хлопнул в ладоши.

Жестом подозвал слугу и указал на бокал, требуя наполнить его заново.

***

Пока мы ужинали, слуги навели в гостиной порядок. Мебель заняла привычное место, цветы в вазах заменили свежими. В этот раз безопасности Адели ничего не угрожало, поэтому она с достоинством разместилась в одном из кресел. Неподалеку сел фон Гриер, явно определивший Адели в собеседницы.

Я опустилась на диван, Эдриан занял место по правую руку. Тадериус и ван Райт устроились в креслах по бокам от низкого столика, в центр которого выставили спекулум — артефакт для записи и воспроизведения воспоминаний. Или мыслеобразов, как зовут их законники. Вытянутое каплей зеркало в толстой раме едва заметно светилось рунами, которые одну за другой активировал ван Райт. По гладкой поверхности проносилась рябь.

Спекулум — дорогой артефакт. Далеко не каждому лейру выпадает шанс увидеть его вживую. Но однажды — пять лет назад — я уже смотрела в отражение, и до сих пор нутро вымораживает от страха, стоит только вспомнить, что я увидела.

Наверное, тень эмоций отразилась у меня на лице. Эдриан нахмурился, накрыл мою руку своей, однако спросить ничего не успел — его опередил ван Райт.

— Вам знаком этот артефакт, верно?

Я кивнула.

— И, надо полагать, он часть ваших запечатанных воспоминаний?

Я снова кивнула.

— Любопытно.

— Это ведь не станет проблемой? — нахмурился Тадериус. — Мы сможем записать на спекулум мыслеобразы с другого спекулума?

— Разумеется, — уверенно отозвался ван Райт. — Я увеличу ширину вектора приема до шестого порядка. Если вдруг изображение станет нестабильным, раскрою поток еще шире.

— В моих запасах есть полный накопитель. Можно использовать его, — предложил Эдриан. И, не дожидаясь ответа, отдал приказ слугам принести рабочий портфель.

— Хорошая идея. Надеюсь, не пригодится, но лучше пусть будет под рукой. — Ван Райт кивнул. Тадериус тоже выразил молчаливое согласие.

Фон Гриер в разговор не вступал. Однако с видимым наслаждением вслушивался в каждую реплику. Адели сохраняла невозмутимость, будто все происходящее волнует ее не больше, чем городская суета. И вместе с тем, я чувствовала беспокойство, исходящее от тейры.

— В прошлый раз, надо полагать, ты лишь смотрела? — вновь заговорил ван Райт, обращаясь ко мне. — Что ж, сейчас все будет иначе. Мы дадим активирующий декокт, который настроит спекулум на тебя.

— Будет больно?

— Физически нет, но воспоминания тоже могут ранить. Альре ли об этом не знать?

Я в волнении сжала пальцы на коленях. Однако голос остался тверд.

— Я поняла вас.

— Вот и хорошо.

— Тейр де Риваль?

— Прошу. — Тадериус протянул мне пузырек, полный светящейся голубоватой жидкости. — Выпейте, Лидия, и попытайтесь расслабиться. Насколько получится. Скрыть воспоминания не пытайтесь — спекулум все равно их вытянет. Да и нам необходимо увидеть все как было, чтобы выстроить защиту.

Я кивнула. Забрала пузырек, с тихим хлопком вытащила пробку, замерла на мгновение, собираясь с духом, — и одним движением опрокинула в себя декокт. Он прокатился по языку кислым вкусом, от которого свело скулы, тяжело упал в желудок. Я прислушалась к ощущениям. Хм… кажется, ничего.

Стоило так подумать, и в голове зашумело. Зрение расплылось, тело потяжелело. Я пошатнулась, явно готовая упасть, но Эдриан подхватил меня и мягко уложил на высокие подушки.

Зазвучали тихие голоса — будто тейры о чем-то заспорили. Но спустя несколько секунд я поняла: говорили не тейры, а студентки-альры в общежитии Бреттонской академии. Я вновь слышала надменные интонации Лунетт, смех Колин. Вздрогнула, ощутив прикосновение к лицу, и лишь потом догадалась — это жестковатая наволочка у меня под щекой. Уже зная, что найду, запустила руку под подушку, нащупала плотный конверт. Достала его, распечатала…

Снова те же фразы, тот же почерк — рваный, будто злой. Снова страх и неверие, и я вновь вижу, как бегу в комнату Арики. Разговоры с ее соседками, ветка сирени на кровати, холод улицы, жгущий босые стопы. Стук сердца, такой частый, что за ним не разобрать других звуков, даже мой голос еле слышим. А вот ответы студентов звучат отчетливо.

Нет, Арики здесь нет. Нет, мы ее не видели.

Снова западные кварталы Бреттона, снова слезы и душащий ужас. Второе послание, написанное альрой. Чувства Арики, ее боль. Мой побег из академии — всего на стуки — чтобы добраться до заброшенного дома на окраине города. Спекулум, и пытки Арики, отраженные в нем.

Затем ночь, и я, как воришка, крадущаяся в хранилище пигментов. В поясной сумке чаша, вымешиватель и перо, в руках — листы бумаги. В моем чемоданчике нет чернил, с подходящими эмоциями. Никогда не думала, что придется их записывать. По правде сказать, в глубине души я верила, что буду записывать лишь светлые чувства, сохранять память о лучших моментах: о любви, триумфе, радости… Святые, какой же наивной дурочкой я была! Глаза щиплет от слез, нос заложило. Но движения твердые, решительные.

Я пробралась в хранилище, заперлась изнутри, подоткнула щель под дверью плащом, чтобы не привлечь внимания даже полоской света. Зажгла лампу и отстраненно, будто аптекарь за работой, принялась снимать с полок нужные флаконы. Эмоции враз стали для меня словами на бумажках. Этикетками.

Отвращение.

Презрение.

Корысть.

Усталость.

Желание большего.

Надменность. 1439f7c

Ненависть.

Я выбирала самые низкие эмоции. Те, которые у большинства людей вызовут отторжение, внутренний протест. А еще злость. Ее я, кстати, тоже поставила в ряд к остальным чернилам. Устроилась за покосившимся столом, не думая, смешала в чаше ядовитый коктейль, расчертила вымешивателем, поднесла перо… и застыла.

Последний миг сомнений. Мгновение беззвучного плача по тому, что вот-вот потеряю. Но мне не надо напоминать, почему я это делаю — письмо в кармане жжется даже через ткань.

Строчки побежали одна за другой, выплетая искусный узор лжи. Не знаю, откуда пришла уверенность, что я смогу соврать — никогда ведь не пробовала. Может, это под силу каждой альре, которой не оставили выбора? Или я просто очень хотела, чтобы все получилось? Не знаю. Однако слова сами рождались на кончике пера и тянулись черным хвостом по бумаге.

Поставив последнюю точку, я отодвинула исписанный лист, откинула голову и задышала через нос, сдерживая тошноту. Обхватила себя руками, принялась тереть кожу, пытаясь стереть невидимую пленку грязи, которая облепила меня, как перчатка. А когда не получилось, едва успела добежать до пустого ведра, в которое меня вырвало.

Лгать не только запрещено для альры, но еще и мерзко. К тем эмоциям, что я вылила на бумагу, добавилось отвращение к себе. Желудок скрутило узлом, горло сдавило, слезы вновь застлали взор, но я не поддалась слабости. Выпрямилась, шумно дыша через нос, убрала следы своего пребывания. Отнесла и опустошила ведро. Убедилась, что ничто не говорит о моем вторжении, и лишь после этого вернулась в комнату.

Тем же утром я отправила письмо Эдриану, молясь всем святым, чтобы он возненавидел меня сразу. Любой бы возненавидел, прочитав те строки. Любой! Но не Эдриан. Он захотел поговорить. Святые, поговорить! Заставить повторить ему каждое из слов лично! Клянусь, в тот миг я сама почти возненавидела его. За упрямство, за нежелание сдаваться, за веру в меня и наши чувства. Потому что в душе я тряслась от страха, понимая, что не смогу солгать, глядя глаза в глаза.

И тогда пришло третье послание.