ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Я осторожно, на носочках, подкралась к комнате. Чем ближе я подходила, тем громче становился голос телеведущей. Неудивительно, что папа не услышал звук дверного звонка. Двери в зал были открыты, и я смогла увидеть папу – пока еще не замеченной им. Он сидел в кресле, боком ко мне. Судя по его сосредоточенному выражению лица, папа смотрел что-то очень интересное по телевизору. Я не видела его взгляда, поэтому не могла наверняка точно определить каким было у него настроение, но судя по позе – а папа не просто сидел в кресле, а развалился в нем (что бывало обычно лишь по вечерам, после работы), он испытывал сильную усталость. Раньше, заметив папу в таком состоянии, я подбегала к нему и предлагала сделать ему вкусный чай. Он всегда соглашался, а я, счастливая от понимания, что могу помочь, бежала на кухню. А теперь… Я робела. Несколько секунд я вглядывалась в любимый профиль, впитывала в себя родной образ, а потом несмело прошла в зал. – Пап, – не уверенная в том, что он услышит меня, позвала я. Уж слишком громко работал телевизор. Но папа услышал. Он вздрогнул, будто за окном внезапно прогремел гром. Тень непонимания отразилась на его лице, а затем папа повернулся и увидел меня. Удивление, облегчение, боль – все отразилось в родных глазах. – Милана. Мне показалось, или папин голос задрожал? – Папочка, – мой голос точно дрогнул, и ком, встав поперек горла, заставил меня несколько раз сглотнуть. Я подошла к папе – все так же взволнованная, беспокоящаяся о том, что буду отвергнута им. – Миланочка, – папа кашлянул, обвел комнату беглым взглядом, словно искал что-то, и вновь посмотрел на меня. Как одна ночь может переменить человека? Мне показалось, или папа на самом деле постарел? Все морщинки на его лице обозначились, да и само лицо… Осунулось. А что, если скорая помощь ошиблась, и папа болен? Сердце, наполняясь тревогой, болезненно сжалось. – Папа, как ты себя чувствуешь? – не найдя лучшего способа, чтобы быть к нему ближе, я взяла с дивана подушку, бросила на пол, и села на нее. Папа, ласково улыбнувшись, протянул мне руку. – Лучше, милая. Я ухватилась за его ладонь. Сухая, теплая, она виделась мне отчего-то не такой уж и большой, и ощущалась не такой сильной. Запрокинув голову, я вглядывалась в любимое лицо. Папа тоже глядел на меня, глаза его скользили по моему лицу, как будто он что-то искал. Несколько секунд, в тишине, мы разглядывали друг друга, затем папа первым прервал молчание. – Борз… Он? – Он привез меня. Я попросила его. Папины брови чуть сдвинулись на переносице. Я не понимала – признак ли это недовольства, или же папа просто о чем-то задумался. Куда подевалась моя чуткость? Прежде я почти всегда понимала своего отца, по крайней мере считала, что понимаю, а сейчас… Что-то, может я сама, переменилось. – Борз… – папа сглотнул. – Не обидел тебя? Я догадывалась, что именно под этим вопросом он подразумевал. Щеки мои защипало от румянца. – Нет. Он не обидел меня. Папа опустил глаза. И снова несколько секунд молчания. Уже более тягостного. Напряжение повисло в воздухе, сидеть – даже на подушке – становилось неудобно. Но я терпела. – Борз что-то рассказал тебе? – наконец, задал вопрос папа. – Что именно? – Где его носило все эти шесть лет, – папа почесал кончик своего носа, – должно же быть объяснение этому, ты не находишь? – Да, я думаю, что есть причины его отсутствия, – я грустно улыбнулась, – но пока мы не добрались до них. На слове «мы» папа чуть поморщился. Словно у него что-то заболело. – Ты не хочешь вернуться домой? – чуть сжав мои пальцы, тихо спросил он. Я медленно втянула в себя воздух. Хочу ли я? На самом деле есть ли у меня такой порыв – остаться тут, в родительском доме? Сердце подсказало мне ответ. – Папа. Я задала этот вопрос своему сердцу. Папа, моргнув, стал смотреть на меня уже куда более пристально. – И что же сказало твое сердце? – тихо спросил он. – Я всё еще люблю его, пап. Его одного, – я снова сделала несколько вздохов, от переживаний мне стало совсем мало воздуха, – и я ужасаюсь, что могло бы случиться, если бы я на самом деле вышла замуж за Эдика… Я ж его никогда не любила. До меня дошло, что я согласилась стать его женой лишь потому что ты одобрял этот союз, что Эдик нравился тебе, а мне так хотелось угодить тебе, папа! Но стань я его женой, то никогда бы не испытала счастья. – А с Борзом ты счастлива? – Похоже, что да. С ним я будто ожила, – я всхлипнула, – я чувствую себя той Миланой… Которой когда-то была. Я не хочу возвращаться домой, папа. Я чувствую, что наша история с Борзом еще только начинается, и еще мне нужно отыскать недостающий пазл. Узнать, где он был все это время. Что-то мне подсказывает, что как только я отыщу ответ на свой вопрос, все встанет на свои места. Папа чуть побледнел и, выпустив мою руку, устало откинулся на спинку кресла. Я испугалась, что ему стало плохо. Подскочила, склонилась к нему. – Пап, тебе плохо? – Нет, – он шумно вздохнул и положил свою ладонь себе на грудь, – и да. На душе плохо, дочка. – Вызвать врача? Чем тебе помочь? – не унималась я. – Врач тут точно не поможет, – губы папы изогнула горькая улыбка. – Жена! Нам пора ехать! – раздался голос Борза с коридора. Я, хотела было, крикнуть в ответ типа «еще немножечко», но тут же прикусила язык, когда вспомнила о своем обещании. – Иду! – бросила я в ответ, и уже более тихим голосом обратилась к папе: – Мне пора. – Иди, дочка, – в родных глазах мелькнуло понимание. Я наклонилась, чтобы поцеловать папу, и услышала, как он прошептал: – Прости. Я виноват. Перед тобой и Борзом.