ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

– Помаши им. Вон в то окно. Видишь? – Борз, обняв сзади, плавно развернул меня в сторону окон. Взгляд мой зацепился за детские фигурки, показавшиеся в одном из них. Мысленно посчитала – всего 7 человек. Девочки и мальчики. Забытые, ненужные родителями и родителям нужные, но с запретом на любые встречи. В том числе и с мамой и папой. Больные туберкулезом. А стояли мы у окон тубдиспансера. Нас, конечно, тоже не пустили внутрь. Но подарки охотно приняли. Разрумянившиеся от волнения медсестры едва сдерживали слезы, пока мы разгружали багажник машины. Снег скрипел под подошвой обуви, тепло нарастало в груди, и добрые слова, посыпавшиеся, как из рога изобилия, наполнили собой воздух. Добрые слова, это, конечно, очень приятно. Но самой большой наградой для меня стали детские глаза. Словно огонечки, они светились в окне. Пусть до окон было приличное расстояние, пусть это был второй этаж, но я видела, и самое главное, чувствовала, неподдельную радость во взгляде каждого ребенка. Одна девочка, самая невысокая из детей, прижалась носом к стеклу. Нос её смешно расплющился, и когда на лице малышки показалась улыбка, я звонко рассмеялась и интенсивнее начала махать рукой. – Девочка на тебя похожа, – раздался задумчивый голос Борза. – Правда? – я бросила на него смущенный взгляд. – Ага, такая же большеглазая и хорошенькая. Я медленно втянула в себя воздух. Он вкусно пах морозом, парфюмом Борза, а еще каким-то сладким предчувствием чуда. Это незабываемое ощущещение – когда внутри все замирает, притихает, ожидая когда случится то самое, долгожданное. Еще несколько минут мы глядели на детей, махали им, а потом, когда нос стал слипаться от мороза, было принято решение вернуться в машину. – Брр, – выдохнула я, пытаясь окоченевшими пальцами пристегнуть ремень, – что-то похолодало. – Ага, 15 градусов уже, – Борз завел машину и посмотрел на меня. – Замерзла, моя снегурочка? – он взял мои ладони и спрятал в своих руках. – Совсем ледяные. Ты где варежки потеряла? – Да не было у меня их с собой, а все что было – дома у родителей, – я окончательно засмущалась, когда Борз поднес мои пальцы к своим губам, и прикрывая их ладонями, начал дышать на них. Его жаркое дыхание пробуждало во мне такие стороны, что мне становилось стыдно. – Надо купить будет в следущий раз. А то отморозятся лапки, как ты будешь потом нам делать омлет? – тон Борза стал дразнящим. – Подгоревший? – решила я подыграть ему. – А как же? Зачем нам другой? Считай, теперь подгоревший омлет – наше семейное блюдо, – он чуть сильнее сжал мои ладони, – поехали домой? Что-то кушать хочется. – Поехали, – я робко улыбнулась ему, – я, кажется, тоже проголодалась. У нас дома есть что поесть? Я в холодильник-то не заглядывала. – Найдем что-нибудь. На крайний случай я сам попробую повторить твой утренний шедевр, – Борз отпусил мои руки, и я ощутила… Разочарование. Совсем не хотелось расставаться с его прикосновениями. Опасаясь, что Борз прочтет все на моем лице, я повернулась к окну и сделала вид, что рассматриваю детскую площадку, прилегавшую к территории больницы. Столько лет прошло, а, казалось, ничего не изменилось здесь. Совсем недавно я сидела на этих качелях, а Борз раскачивал их для меня. Машина тронулась с места и плавно покатилась по дороге. Пару минут – и мы влились в общий поток. Борз вел авто уверенно, я бы даже сказала расслабленно. Мне нравилась его манера вождения, потому что так я ощущала себя чуть спокойнее. Мимо проносились знакомые места – театр, аптека, магазины, школа и детсад. Вскоре машина завернула и двинулась в сторону моего нового дома. Через пару минут мы были на месте. Я вышла из машины, Борз пошел закрывать гараж. Я не спешила заходить домой, хотя дверь уже была открыта. Запрокинув голову, я разглядывала вечернее небо. Как яркий, чистейший хрусталь, его украшали звезды. Только зимой, в крепкий мороз, звезды так сверкают! Красота неимоверная! Глядела бы да глядела! – Милашка, ты чего тут зависла, – рука Борза обвила мои плечи, – стоишь, мерзнешь. Скорее в дом, пока окончательно не закоченела. Он потянул меня к двери. Сопротивляться я не стала. Теперь, когда Борз закрыл ворота, можно было и домой. Вместе. Стоило только входной двери закрыться, как я почувствовала странный толчок меж ребер. С опозданием в несколько секунд я поняла, что то было мое сердце. Оно, мое глупое, раненое сердце, уже не просило, а требовало от меня действий. Я нерешительно стянула шубку и покосилась на Борза – тот, чуть наклонившись, уже снимал свою обувь. Когда он выпрямился, и наши взгляды встретились, я почувствовала, как мое сердце рухнуло вниз. Живот странно заныл, а в груди стало жарко, и это жар, сползая, сделал горячими даже кончики моих пальцев. – Что ты стоишь, как не родная, – Борз, чуть улыбаясь, забрал у меня шубку и убрал в шкаф. А я, правда, стояла и не могла пошевелиться. – Помочь снять обувь, очаровашка моя? – Борз выразительно посмотрел на мои сапожки – единственное, что я успела сегодня забрать из родительского дома. – Я сама, – я кое-как, продолжая находиться под прицелом его глаз, сняла обувь. – Так, что у нас там по плану? – Борз закрыл дверку шкафа. – А! Ужин. Ты со мной, или хочешь отдохнуть? – С тобой, – я почувствовала, как волнение участило мой пульс – в ушах начался гул, тело задрожало… Не выдержав, я рванула к Борзу – обняла его со всей силы, на которую была способна, а потом, поднявшись на носочках, выдохнула: – Прошу тебя, расскажи откуда у тебя эти шрамы. А потом я закрепила свою просьбу поцелуем…