12

Прежде чем заняться дочкой наместника, он вывел Натхэль за пределы лагеря и снова вернулся.

Их госпожа все еще не проявляла эмоций, даже встать самостоятельно не смогла. Но сейчас это было к лучшему. Ни к чему и ей помнить последнее предательство любимого, ни его гибель, ни свою причастность к случившемуся, ни этой крови.

Оставленный за каменной грядой конь встревоженно топтался на прежнем месте. Вьюга не тронула его, лишь занесла снегом по колени, да напугала.

Усадив женщин в седло, Лиам направился в сторону Сейке.

Выдра прихрамывала позади. Длинный порез на боку причинял ей боль, заставляя жалобно поскуливать. Удар вышел не слишком сильным, и лезвие не сумело пробиться глубоко сквозь толстую шкуру, но Лиам все равно обработал рану мазью из седельной сумки. На первом привале гончие сами залижут кровь, сейчас же на это не было времени – он всем нутром чувствовал, что нужно убраться отсюда как можно дальше.

Вскоре Айка выследила и привела к нему нескольких лошадей, разбежавшихся из лагеря хельдерийцев, но пересаживать женщин Лиам не стал. Они и вдвоем едва держались в седле. Приходилось постоянно направлять коня и двигаться аккуратно, отчего за полночи им удалось пройти лишь пять-шесть верст.

Будь он один, привал бы ему не понадобился. Лиам продолжил бы путь вплоть до Сейке, но в какой-то момент дочь наместника не выдержала и рухнула в снег. Натхэль, хоть и была опоена меньше, тоже поддавалась усталости и дурману, а съев немного хлеба из седельной сумки и запив травяным настоем, совсем осоловела и всю дорогу клевала носом.

Добравшись кое-как к ближайшей деревушке, он наскоро разбил лагерь, выбрав для ночлега один из полуразрушенных домов. Внутри было сыро, промозгло, крыша зияла дырами, сквозь которые виднелось черное небо. Но стены защищали от непогоды, а собранная по углам ветошь пошла на костер.

Усадив своих спутниц возле разгорающегося пламени, Лиам невольно ухмыльнулся.

И как так получилось, что на его попечении оказалось уже две женщины? Чем он такое заслужил? Обратный путь обещал быть долгим и непростым. Ему, привыкшему к походной жизни, выпадали и худшие времена, но вот его спутницам, одна из которых не знала ничего, кроме сытой и теплой жизни, придется несладко.

Хорошо еще гончие уцелели. Лиам в который раз поблагодарил провидение за то, что взял их с собой. Пока Выдра зализывала рану, Айка за несколько часов принесла трех жирных зайцев. Одного он разделил между ней и Выдрой, второй пошел на ужин, третий про запас.

Натхэль ела охотно, а вот дочку наместника пришлось постоянно будить и давать мясо силой. Вряд ли Дакий рассчитывал, что его невеста когда-нибудь придет в себя. Оставалось только гадать, сколько же дряни он в нее влил, лишь бы не видеть испуга на ее лице.

Костер немного прогрел помещение, сделав его не таким угрюмым. Вскоре его спутниц вновь потянуло в сон. Уступив им настил, собранный из ветвей можжевельника, а по бокам пристроив гончих, Лиам вернулся к огню. Долгое преследование, череда бессонных ночей и короткая битва заметно вымотали и его, но усталости он почти не чувствовал. Может, и прав был Дакий, может, и было в нем хельдерийца больше, чем он привык думать.

Со стороны женщин доносились тихие всхлипы. Дочка наместника спала тревожно: порой что-то невнятно шептала, вертелась. После очередного вскрика Натхэль встала и неуверенной походкой приблизилась к нему.

— Она дерется, – язык у нее смешно заплетался, как в хмелю. – Можно я посижу рядом?

Лиам заметил, как она ежится от холода, и притянул ее к себе.

— Через три часа разбужу. Спи давай.

Но Натхэль и не собиралась спорить либо вырываться. Скорее всего она не до конца понимала, где находится и с кем. Едва коснувшись его груди, уснула мгновенно, крепким глубоким сном.

Он же не мог успокоиться. Ее дыхание щекотало ему шею, и тепло, исходящее от хрупкого тела, приятно отдавалось в сердце. Им завладело противоречивое чувство: усталость и в то же время легкость.

Уснуть Лиам все же не смог. Так и просидел до рассвета, охраняя ее сон. Сам того не замечая, обнимал бережно, гладил по спине. А когда пришло время просыпаться, десять минут не хотел вставать, хоть ворожейка и успела отлежать ему бока.

Эта ночь, как и все последующие, запомнилась для него чем-то странным: непривычным, но естественным.

На остальных привалах Натхэль уже не спрашивала его разрешения, приходила сама, прижималась, обнимала. И пусть усталость мучила каждого из них, они почти не спали. Много говорили, молчали. Ему нравилось ее слушать. Лиам поклялся бы, что ее голос действовал на него подобно волшбе – проникал в душу, вопреки его сути антимага, врачевал, дарил улыбку.

Стараясь ему помогать, протрезвев от дурмана, Натхэль взяла на себя заботу о дочке наместника. В себя их госпожа пришла только на третий день, да и то не полностью. Чрезмерная порция наркотика, а может быть и тяжесть горя, сказались на ее разуме, но, спасибо праотцам, буйной она не стала.

Впрочем, Лиам не был уверен, все ли сказанное им достигло ее ушей, правильно ли она поняла его рассказ. Услышав от него правду, женщина не проронила ни слова. Хлопот с ней тоже оказалось гораздо меньше, чем можно было ожидать от господской дочери. Она не жаловалась, не просила удобств, не пыталась вступать в разговоры и не искала утешений. Только чаще смотрела в пустоту, а ночами тихо плакала, засыпая между Выдрой и Айкой.

Лиам все ждал, что ее отец вот-вот появится со своими отрядами, но Ниварис Алькхейм так и не вышел на след дочери. Лишь богам было известно, что он думал о ее исчезновении и где именно искал. Уж точно не в Сейке.

Забытый кантон они покинули через неделю: грязные и уставшие. А добравшись до деревни рудокопов, Лиам первым делом отправил послание в Альке, наконец-то сбросив с себя тревогу.