Глава 7

Несколько секунд я не мог пошевелиться. Рука с револьвером повисла вдоль тела. Мозг отказывался совмещать два образа — Анну, дочь графа, которая должна была быть где-то на пути в Италию, и эту девушку, стоящую посреди ночи на грязной лестнице доходного дома на Суворовском.

— Анна…

— Можно войти?

Я опомнился. Отступил в сторону, пряча револьвер за спину, как мальчишка, застигнутый с рогаткой. Она прошла мимо меня в коридор, и я почувствовал тонкий запах духов, совершенно немыслимый в этих стенах.

Я закрыл дверь и повернул замок.

— Прости. Я думал…

— Ничего, — сказала она. — Я пришла без приглашения.

Я положил револьвер, открыл дверь комнаты и понял, что она сейчас увидит. Железная кровать, застеленная серым солдатским одеялом. Рассохшийся шкаф с отломанной ручкой. Стол, заваленный стеклянными чашками и бумагами. Стул с продавленным сиденьем. Окно, выходящее в каменный колодец двора, из которого тянуло сыростью. Потолок со следами протечек. Каморка под крышей.

Только что в этой комнате жил человек один, и его не волновало, как она выглядит. А сейчас я видел ее глазами Анны и хотел провалиться сквозь все четыре этажа до самого подвала и ниже.

— Сейчас, — я шагнул к стене и потянулся к газовому рожку. — Сделаю светлее.

— Не надо газ, — быстро сказала Анна. — Вообще погаси его. Зажги керосинку. Пожалуйста. Ночью должно быть темно.

Я нашел на столе керосиновую лампу, чиркнул спичкой. Фитиль занялся, и комната наполнилась тусклым светом и странными тенями. Газовый рожок потух.

— Садись, — я пододвинул ей стул. — Я… Я думал, ты уехала в Италию.

— Должна была, — Анна села, расстегнула верхнюю пуговицу пальто. — У отца в последний момент возникли срочные дела. Он задержался в Петербурге и отправил нас в загородную усадьбу. Маму, меня, Глашу.

Она помолчала.

— Я уезжаю завтра.

— Завтра?

— Отец говорит, что мне нужно остаться в Италии. Насовсем. Там лучше климат. А Петербург — город сырой и жестокий.

Я сел на край кровати напротив нее. В свете керосинки я видел, что она выглядит гораздо лучше, чем в последнюю нашу встречу. Уже полностью поправилась.

— Тебя не будут сейчас искать? — спросил я.

— Нет, — ответила она. — я сказала отцу, что хочу навестить бабушку на Невском. Он разрешил. Я приехала к ней. Но бабушка совсем старенькая, она ложится в девять и до утра не просыпается. Так что я смогла уйти.

— Одна? Ночью?

Она улыбнулась.

— Я взяла извозчика.

— А как ты меня нашла?

Анна стянула перчатки, положила их на колени.

— Когда всё вскрылось, отец пришел в ярость. Он вообще часто злится, не разбираясь. Когда он понял, что его лечили не так, как ему говорили… — она запнулась. — Он перепугал даже Извекова. Обвинил всех, что его обманывают. Что его дочерью занимается какой-то секретарь, а настоящий доктор ничего делать не хочет.

— Как он узнал?

— Глаша. Она молчала, честно молчала. Но все-таки обмолвилась при отце, что каждый день приносят лекарства. Отец поблагодарил Извекова, а тот, видимо, удивился, или что-то сказал. Ну и дальше… дальше все посыпалось. Отец умеет задавать вопросы так, что солгать невозможно. Я думаю, что Извеков в тот момент трясся от страха.

Я представлял себе графа Батурина в гневе. Лицо, вырезанное из камня, тяжелый подбородок, взгляд, от которого у Извекова наверняка подкашивались ноги, несмотря на его полтора с лишним центнера и дядю-генерала.

— Он обещал беды всем. Начиная от Извекова и заканчивая тобой. Больше всего он был зол именно на тебя. Навел справки, узнал, где ты живешь. Не знаю зачем. Даже боюсь думать. В некоторые моменты отец становится просто сумасшедшим.

— Но потом он вроде отошел, — продолжила Анна. — Все-таки ты меня вылечил, а не отравил. — Она слабо улыбнулась. — Мама сказала ему: «Девочка поправилась, какая разница, кто ей помог». Он не ответил, но перестал говорить об этом. А я нашла твой адрес у него в кабинете, в записке на столе. И пришла.

Я молчал. В голове все еще не укладывалось, что она здесь.

— Я безумно рад тебя видеть, — сказал я.

— И я, — улыбнулась Анна. — Скажи, у тебя все хорошо?

— Мне пришлось уйти от Извекова. Вернее, он меня выгнал. Сейчас у меня… не лучшие времена, прямо скажем.

Я обвел рукой комнату.

— Ничего страшного, — сказала Анна. — Всё наладится. Прости… из-за меня у тебя такие неприятности…

— Это ерунда, — ответил я. — Всякое бывает в жизни.

— Мне не хочется уезжать, — добавила она тише. — Но я ничего не могу с этим поделать.

Повисла пауза. Фитиль керосинки слегка потрескивал.

Анна вдруг встала, подошла к столу и наклонилась к половинкам дынь, на которых я выращивал пенициллин.

— А это что? — спросила она, рассматривая половинки канталупы, на срезах которых зеленели бархатистые островки плесени.

— Дыни, — вздохнул я.

Эффектно дополняют картину моей домашней разрухи. Полный декаданс или как это правильно называется.

— Я вижу, что дыни, — улыбнулась она. — А зачем они здесь? Они гниют, но ты их, похоже, специально не выбрасываешь?

— Да, так и есть. В этой плесени есть целебный грибок. Он убивает бактерии, от которых гноятся раны и люди умирают от заражения крови. Об этом пока никто не знает. Но когда-нибудь это изменит всю медицину.

Я говорил медленно, подбирая слова, сомневаясь, что она мне поверит. Анна смотрела на зеленые пятна плесени с таким вниманием, с каким другие девушки ее круга разглядывают ювелирные витрины на Невском.

— Как это интересно, — сказала она задумчиво. И потом, после паузы: — Я бы хотела заниматься медициной. Серьезно. Я много думала об этом. С тех пор, как ты меня начал лечить. Это ведь так здорово — помогать людям. По-настоящему помогать, а не просто жертвовать деньги на благотворительность. Но отец мне не разрешит. Он хочет, чтобы я жила хорошо. В его понимании — хорошо. Удачно вышла замуж, ездила в свет, принимала гостей…

Она повернулась ко мне.

— Но это будет не настоящая жизнь, понимаешь? Мне не нравится жизнь дочери графа. Это скучно и бессмысленно. Я хочу читать, путешествовать, работать. Я хочу помогать людям. А та жизнь, которую мне предлагает отец — это жизнь в клетке, хоть и в золотой. Уже четыре года, как идет двадцатый век, а у нас время будто остановилось!

Глаза у нее блестели.

— Обними меня, — помолчав, сказала Анна. — Пожалуйста.

Я пересел к ней, и она уткнулась мне в плечо. Я обнял ее. Она была тонкая и теплая. Каштановые волосы щекотали мне подбородок.

Она подняла голову и посмотрела мне в глаза. Потом поцеловала — так же неумело, как тогда, в ее комнате, когда я последний раз принес ей лекарство.

Когда мы оторвались друг от друга, она смотрела на меня серьезно, без улыбки.

— Отвернись, — сказала Анна.

Я замер.

— Отвернись, — повторила Анна.

Я послушно встал и повернулся к окну. За стеклом чернел двор-колодец, и слабый отблеск керосинки отражался в мутном стекле. Я слышал за спиной тихое шуршание ткани. Стук маленьких пуговиц. Шелест.

— Можешь повернуться.

Анна стояла посреди комнаты. Керосинка бросала мягкий золотистый свет, и тени ложились на обнаженное тело. Она не отводила глаз. Будто и не волновалась вовсе.

— Я хочу, чтобы это случилось, — сказала она.

Голос был ровный и спокойный.

Я подошел к ней, снял с кровати одеяло и набросил ей на плечи. Не потому что хотел остановить происходящее. Просто в комнате было холодно.

Она рассмеялась.

Я погасил керосинку и начал раздеваться.

… Потом мы лежали на узкой кровати. Анна устроилась щекой у меня на груди, и ее волосы рассыпались по моему плечу. Одеяло мы натянули повыше, потому что от окна тянуло отчаянным холодом.

Она молчала. Я слушал ее дыхание и старался не думать о завтрашнем дне.

— Мне надо ехать, — сказала Анна наконец. Голос был тихий. — Бабушка просыпается рано. Если увидит, что меня нет…

— Да.

Она не шевельнулась. Прошла минута, другая.

— Сейчас встану, — сказала она.

Я зажег керосинку. Анна села на кровати, завернувшись в одеяло, как в тогу, и некоторое время сидела так, глядя в одну точку. Потом решительно встала.

Я закрыл глаза и слушал, как она одевается. Снова шелест ткани, стук пуговиц, шорох чулок. Это заняло гораздо больше времени, чем раздевание.

Но скоро она уже застегивала пальто. Шляпка была чуть набок, и я молча поправил. Анна перехватила мою руку и прижала к своей щеке.

— Идем, — сказала она. — Проводи меня.

Я оделся и мы спустились по темной лестнице, стараясь не скрипеть ступенями. Парадная дверь была заперта на крючок. Я откинул его, и мы вышли на Суворовский.

Ночной воздух был сырой, пронизывающий. На углу у фонаря стоял извозчик — видимо, ждал загулявшего седока из трактира напротив. Я позвал его. Извозчик лениво тронул лошадь и подъехал.

— На Невский, — сказала Анна. — Дальше я сама.

Она повернулась ко мне, привстала на цыпочки и поцеловала. Быстро, крепко, по-детски ткнувшись губами в угол моего рта.

— Не знаю, что будет дальше, — сказала она.

Я помог ей подняться в пролетку. Извозчик взмахнул поводьями, лошадь тронулась. Я стоял на тротуаре и смотрел, как темная фигурка удаляется по пустому проспекту, пока пролетка не свернула и не исчезла.

Постоял еще минуту. Потом поднял воротник и пошел обратно в дом.

…Я проснулся от холода. Одеяло сбилось к ногам, печка давно остыла, и сырой осенний воздух забирался под рубашку.

Сел на кровати и некоторое время смотрел на вмятину на подушке рядом. Подушка еще хранила запах — тонкий, цветочный, совсем не вязавшийся с этой каморкой, с ее облупленными стенами и рассохшимся шкафом. Я провел ладонью по наволочке и убрал руку.

Хватит.

Она уехала. Скоро поезд унесет ее в Италию, и я, возможно, никогда больше ее не увижу. Можно, конечно, сидеть тут до вечера, глядя на подушку, а можно встать и заняться делом.

Мне надо быть сильным.

Я встал, умылся, растер лицо полотенцем, оделся и подошел к своим дыням.

Поверхности плодов были покрыты густым сине-зеленым пушком. Колония разрослась великолепно. Я поднес лупу. Мицелий плотный, структура правильная, без видимых посторонних включений.

Пора было снимать урожай. Соскрести плесень, отжать из нее сок, профильтровать и получить неочищенный пенициллин. Грубый экстракт, далекий от кристаллического порошка, но содержащий достаточно активного вещества, чтобы убить стафилококк в ране. Из этого экстракта можно приготовить мазь на вазелиновой или другой основе — примитивную, но рабочую.

Однако прежде чем начинать, я должен был решить проблему, которую откладывал уже несколько дней, а именно — хранение.

Пенициллин — капризная субстанция. При комнатной температуре он теряет активность за считанные дни. В моей каморке было градусов семнадцать как минимум. Слишком тепло. Мазь протухнет через несколько дней, превратится в бесполезную кашицу. Готовить каждый раз свежую порцию — расточительство. Дынь мало, плесень растет медленно, каждый грамм экстракта на вес золота. Значит, нужен холод. Стабильный, надежный, в пределах двух-четырех градусов по Цельсию.

Проще говоря, мне нужен холодильник.

Но электрических холодильников пока не существует. Компрессорные машины есть, но они размером с комнату и стоят как небольшой дом. Остается лед.

Петербург, при всей своей сырости и неуюте, имел одно неоспоримое преимущество: Нева. Зимой, когда река вставала, на лед выходили артели мужиков с длинными двуручными пилами. Они выпиливали огромные прозрачные блоки — «кабаны», как их называли, — и свозили на санях в подвалы доходных домов, ресторанов, больниц. Там, в кирпичных или бетонных ямах, засыпанные толстым слоем опилок, ледяные глыбы лежали до следующей зимы, теряя за месяц ничтожную долю массы. Жильцы покупали лед небольшими кусками у дворников или специальных разносчиков, которые таскали его по лестницам в мешковине.

Обычный домашний ледник представлял собой деревянный шкаф с отделением для льда сверху и полками для продуктов снизу. Холодный воздух опускался вниз, теплый поднимался — примитивная, но работающая конвекция. Проблема в том, что температура внутри такого шкафа держалась на уровне семи-десяти градусов. Для масла и мяса — сносно. Для пенициллина — слишком тепло.

Мне нужно было другое. Мне нужен был криостат.

Принцип прост, как мычание. Если смешать колотый лед с обычной поваренной солью в пропорции примерно три к одному, температура смеси падает далеко ниже нуля — до минус пятнадцати, а при удачном соотношении и до минус двадцати градусов. Эвтектическая смесь. Лед в присутствии соли начинает интенсивно таять, поглощая тепло из окружающей среды. Физика первого курса.

Стало быть, задача распадалась на три части. Первое — раздобыть лед. Второе — соорудить утепленный ящик, который будет держать холод. Третье — правильно разместить криостат внутри, чтобы получить нужные два-четыре градуса в зоне хранения, не заморозив при этом мазь. Замораживать пенициллин тоже нельзя — кристаллы льда разрушат структуру экстракта, и при оттаивании половина активности пропадет.

Я пошел вниз.

Графиня была на месте — стояла у плиты в своей столовой на первом этаже, помешивая что-то в чугунке. Пахло щами.

— Доброе утро.

— Доброе, — она окинула меня быстрым, оценивающим взглядом. — Бледные вы какие. Не заболели? Не спалось?

— Я здоров. Мне нужен лед. Большой кусок, фунтов на двадцать-тридцать. Где тут покупают?

— Лед? — она подняла брови. — Зачем? Еду-то вы дома не храните.

— Для опытов. Попробую лекарство получше сделать.

— Митрич привозит, — сказала она наконец. — Дворник с Кирочной. У него в подвале ледник хороший, он торгует круглый год. Два фунта — копейка. Только вам ведь не два фунта нужно?

— Нет, побольше.

— Скажите ему, что от меня. Он скинет. А тащить самому придется — Митрич доставкой не занимается.

— Спасибо. И еще — мне нужна соль. Крупная, самая дешевая. Фунтов десять.

— Соль? — она повернулась от плиты. — Десять фунтов?

— Тоже для опытов.

— Ну, соль у меня есть. Мешок в кладовой стоит. По две копейки за фунт отдам.

Я кивнул. Цена терпимая. Лед, допустим, обойдется в пятнадцать-двадцать копеек. Итого полтина. Из оставшихся денег это была капля, но каждая капля в моем положении имела значение.

— Аграфена Тихоновна, а войлок? Старый, любой. Не знаете, где раздобыть недорого?

— Войлок, — повторила она. — Вам прямо всё сразу надо. У Прохора спросите, у слесаря нашего. У него в мастерской этого добра навалом, обрезки всякие. Может, и отдаст за так.

Я поблагодарил ее и вышел.

Прохор нашелся у себя на втором этаже. Не на работе, дома. Отлично. Я постучал.

— Открыто, — раздалось изнутри.

Прохор только проснулся. Вчера наверное до поздна чем-то занимался.

— А, Вадим Александрович? — спросил он, протирая глаза.

— Войлок нужен. Куски, обрезки — всё равно. Есть?

— Войлок? — он почесал затылок. — Есть кошма старая. И обрезки есть, даже от валенок. А вам на что?

— Ящик обить хочу. Изнутри.

— Ящик обить, — повторил Прохор задумчиво. Он в разговоре часто повторял чужие слова. Ну, забирайте. Вон, в углу много всего лежит. Даром отдам, мне не жалко.

Я собрал из угла охапку серого свалявшегося войлока и обрезков, поблагодарил Прохора и поднялся к себе.

Теперь нужен был сам ящик. Старый рассохшийся шкаф, в котором я хранил одежду, не годился — слишком большой и дырявый. Нужно что-то компактное. Я вспомнил, что в квартире номер десять, куда я через несколько дней перееду, был деревянный ящик из-под гвоздей — крепкий, сколоченный из толстых досок, примерно аршин в длину и поларшина в ширину и высоту и на вид не заплесневелый. То, что нужно.

Я принес ящик к себе. Поставил на пол, примерился. Крышка — обычная доска, прибитая на петли. Больших щелей между досками нет. Сойдет.

Работа заняла около двух часов. Я вырезал войлок кухонным ножом и обил им ящик изнутри — дно, стенки, крышку. Войлок прибивал мелкими гвоздиками, которые попросил у того же Прохора. Побольше слой на дно, чуть меньше на стенки. Щели между досками забил обрезками. Получилось грубо, но плотно. Войлочная шкатулка. Я провел рукой по внутренней поверхности. Тепло не пройдет. Вернее, будет проходить медленно, а это то, что требуется.

Потом я сходил на Кирочную за льдом. Митрич, угрюмый старик в заляпанном фартуке, при упоминании Графини действительно смягчился и отколол мне от большого бурого блока кусок фунтов в двадцать пять. Я завернул его в мешковину и потащил домой. Руки заныли от тяжести и холода уже на полпути.

Дома я расколол лед на мелкие куски кухонным молотком, завернув его предварительно в тряпку, чтобы осколки не разлетались по всей каморке. Потом взял жестяную кастрюлю — старую, мятую, и заполнил ее колотым льдом примерно на две трети. Сверху щедро засыпал солью, перемешал.

Эффект начался почти мгновенно. Лед, соприкасаясь с солью, стал таять с тихим шипением. Я положил ладонь на край кастрюли — металл обжигал холодом. Через десять минут стенки кастрюли покрылись густым белым инеем. Снаружи, на стенках, начали намерзать капли влаги из воздуха.

Минус пятнадцать, а то и ниже. Внутри этой кастрюли сейчас температура как в морозильной камере.

Я поставил кастрюлю на дно войлочного ящика, в левый угол. Рядом, на расстоянии ладони, положил дощечку — полку для баночек с мазью. Между кастрюлей и полкой оставался воздушный зазор в три-четыре дюйма. Криостат создавал зону глубокого холода, но на расстоянии нескольких дюймов температура должна была выровняться до нужных двух-четырех градусов. Не внутрь кастрюли, боже упаси — заморозка убьет экстракт. Именно рядом.

Я закрыл крышку и подождал полчаса. Потом открыл и сунул руку. Воздух внутри был ощутимо холоднее, чем в обычном леднике. Кастрюля продолжала излучать мороз.

Не идеально, но по ощущениям — сойдет. Холод без мороза. То, что нужно. Соль и лед придется менять раз в три дня, может быть, чаще — зависит от того, как быстро смесь выдохнется. Дополнительный расход, но небольшой. Фунт соли, лед — полторы. Это я смогу себе позволить.

Я выпрямился и посмотрел на свое сооружение. Деревянный ящик, обитый войлоком, с кастрюлей внутри. Самодельный холодильник в комнате, где нет ни электричества, ни водопровода с горячей водой, ни даже нормального отопления. Смешно. Но это работает, а большего мне сейчас и не нужно.

Я вернулся к своим дыням и снова посмотрел через лупу. Колония была в самом соку — густая, бархатистая, готовая к сбору. Медлить нельзя: перезрелый мицелий начнет спороносить и потеряет продуктивность. Надо делать мазь.