Глава 16

Поезд встал на станции Маньчжурии засветло (да, именно так называлась станция, одноименно с целым регионом). Почти сразу по коридору прошел проводник, забарабанил костяшками и около каждой двери принялся повторять одно и то же, что господ офицеров, а также всех остальных просят к первому вагону, всех до единого и не мешкая. Голос у него был сонный, но встревоженный. Проснулся, наверное, спозаранку.

Включен ли я в категорию «господ офицеров», непонятно, потому что по строевой части я не числюсь. Но как «все остальные» прохожу точно, поэтому из купе я выбрался. Накинул шинель, влез в сапоги и пошел за всеми, догадываясь, что ничего радостного и успокаивающего не услышу.

На перроне стоял ветер. Дул он тут иначе, чем на прежних станциях, без передышки, очень мрачно и упорно. Да и сама Маньчжурия на станцию походила мало. Скорее на лагерь, который кто-то наспех развернул вокруг путей и бросил недоделанным. Вдоль платформы тянулись штабеля длинных ящиков, и из-под брезента торчали стволы. Орудия, прикрытые на скорую руку. Между колеями расхаживали патрули с винтовками за плечом, и шинели на них были другие. Заамурская стража, пограничники. У этих тут своя земля и даже свой порядок, и на проезжающих они глядели без особого почтения.

Чуть в стороне от путей двое пограничников держали за локти китайца в серой куртке и рылись в его котомке, вытряхивая на снег какую-то мелочь. Китаец стоял смирно, опустив голову. Тут, говорили, в каждом китайском торговце мерещился японский лазутчик, и иногда, как ни странно, не зря.

Офицеры сбивались в кучку у первого вагона. Курили, переминались, поднимали воротники. Я стал поодаль. Гражданские образовали свою небольшую толпу. Стрелецкая была тут как тут. Слава богу, без фотоаппарата.

Суворин вышел не один. С ним был комендант станции, низенький полковник в папахе, рядом с ними — Назимов, тоже почему-то с серым невыспавшимся лицом. Суворин за время пути, такое впечатление, похудел.

— Господа, — сказал он, обведя всех взглядом в наступившей тишине. — С этой минуты мирная поездка окончена. Прошу запомнить число и час. Дальше начинается зона Большого Хингана, и там идет война. Неделю назад на нашем участке хунхузы пустили под откос состав с фуражом.

Кто-то кашлянул. Суворин продолжал.

— Среди вас есть воевавшие, я знаю, — продолжил он. — Но тем не менее объясняю всем. Прошу слушать внимательно, потому что повторять я не люблю, а смерть тут по второму разу не спрашивает. Правила простые. Револьвер с этой минуты при себе всегда. Кобуру не снимать.

— Спать отныне одетыми и обутыми. Про халаты и пижамы забудьте. Налетят ночью — в пижаме из вагона не особенно выбежишь. Шторы задергивать наглухо, лампы прикручивать до малого огня. Освещенный вагон в темноте, господа, это тир. А вы в нем мишени, расставленные для удобства стреляющих.

— И последнее. Начнется стрельба, из вагонов без приказа не выскакивать. Кто выскочит в поле, того в темноте свои же и положат, не разобравши. Сидеть на местах, бить по вспышкам. Поезд по возможности пойдет дальше, не останавливаясь. Стоящий состав, господа, это и есть то, чего бандиты ждут. Если всё же встанем намертво или сойдем с рельс — ждете моего свистка. И только потом выходите и залегайте внутри колеи, под колеса. Прячьтесь от пуль за ними и за рельсами.

Суворин сунул в губы никелированный свисток и выдал три короткие, пронзительные трели.

— Все запомнили? Вот и хорошо. С двух сторон хунхузы бить не будут, чтоб самим себя не перестрелять. Но лучше быть готовым и к этому. Их учат японцы, а они знают толк в хитростях.

Гражданские (и в первую очередь дамы) побледнели и занервничали, но офицеры приняли все это спокойно, почти безразлично Все знали, куда едут. Оболенский даже подобрался и заблестел глазами, будто сулили ему не налет бандитов, а свидание с красивой барышней.

Кто-то из задних рядов спросил, будет ли конвой. Суворин ответил, что конвой появится дальше, на разъезде, вагон с пулеметом, но надеяться надо на себя, потому что налет дело быстрое, а конвой имеет привычку оказываться в другом конце состава.

Комендант добавил скучным голосом, каким читают расписание, что телеграф режут чуть не каждую ночь, что отставших и одиночек находят потом в кустах с перерезанным горлом, и что японцы платят хунхузам серебром и золотом, оттого их и расплодилось без меры. Видно было, что все это он говорит очень часто.

Затем все разошлись, но я к себе отправился не сразу. Любопытно было поглядеть, что делается на путях, а делалось там много чего.

Маневровый паровозик, чумазый и злой, пыхтя, подгонял к голове состава открытую платформу. Я быстро понял, к чему она. Платформа была завалена рельсами, старыми, ржавыми, а поверх рельсов лежали мешки, набитые, надо полагать, песком или землей. Ее прицепили впереди нашего паровоза. Оказавшийся рядом путеец объяснил, не дожидаясь вопроса, охотно, как объясняют приезжему очевидную вещь.

— Это на случай, ежели путь подорван либо стык разобран. Под откос она первой и пойдет, со всем своим железом. А паровоз за ней притормозить успеет. Хитро устроено. Не нами придумано, правда. Жизнь сама подсказала.

Будку паровоза в это самое время обкладывали изнутри. Двое солдат таскали мешки с песком и складывали их по стенкам, по пояс человеку, чтобы машинист с кочегаром могли при стрельбе присесть за насыпь и не словить пулю. Сама кабина от нее не спасает, это понятно. Так же понятно и то, что машинист будет первой целью в случае засады. Когда поезд вести некому, все становится проще.

Путеец в замасленной куртке, с серьезным лицом, покрикивал, чтоб клали без щелей.

— Плотнее, ребята, плотнее. Щель оставите, в нее как раз и прилетит. Закон подлости, он на чугунке первый закон.

Солдаты молча таскали мешки.

Дальше, у теплушек, стоял стук топоров. Солдаты рубили в дощатых стенах бойницы. Свежая доска светлела на темных боках вагонов. Дыры тут же затыкали деревянными чурбачками, чтобы не свистел ветер. А он тут свистеть умеет.

Мешки с песком и землей таскали с перрона в сами вагоны, длинными вереницами. Укладывали на пол и вдоль стен, на высоту в две четверти и даже выше. Бруствер. При обстреле людям полагалось валиться за эти мешки на пол, потому что доска держит пулю не лучше бумаги. К дверям клали пожарные топоры и ломы. Если опрокинет вагон, выжившим придется прорубаться наружу самим, на чужую помощь тут рассчитывать не приходится. В каждую теплушку вкатили по две бочки с водой, на случай если бандиты примутся кидать факелы или бутылки с керосином. Дерево горит хорошо. Сухое дерево с людьми внутри особенно.

У одной из теплушек я задержался. Молоденький солдатик, лет восемнадцати на вид, сидел на корточках и набивал обоймы, неловко, пару раз уронив патроны в снег и подобрав их озябшими пальцами. Руки у него подрагивали, и не от холода.

— Что, боязно? — спросил я. Он вскинул на меня глаза, хотел соврать, да не сумел.

— Боязно, ваше благородие. Сказывают, они ночью налетают, стреляют и режут. А я и не стрелял-то толком, по мишени разве.

— Человек от мишени мало отличается, — сказал я. Утешение вышло так себе, но другого у меня для него не нашлось. Подошедший унтер рядом цыкнул, чтоб не ронял казенное добро.

Другой унтер у двери расставлял своих по сменам и негромко втолковывал.

— Стрелять по вспышкам или когда силуэт увидите. Сидим тихо, бьем прицельно, по их огонькам. И от мешков не отрывайтесь, кто голову высунет, тому ее и снимут.

Солдаты слушали, не перебивая.

Внутри вагонов стоял густой дух ружейного масла. Солдаты вскрывали цинки с патронами, и унтер раздавал, как я понял, по полусотне на человека. Трехлинейки протирали ветошью, снимая с них заводской солидол, желтый и липкий, проверяли ход затворов. По всему составу шел сухой металлический лязг, ни на что не похожий. Унтер-офицеры разбивали людей на смены. Двое всегда у приоткрытой двери с винтовками наготове, остальные отдыхают на полу. Спать велено вполглаза.

Прошел я вдоль состава до хвоста и обратно. Поезд за полдня сделался другим. Утром это был просто длинный ряд вагонов, тыловой, сонный. Теперь из каждой теплушки торчали свежие бойницы, по бокам темнели мешки, у дверей лежали топоры. Состав готовился молча и серьезно. Когда придут враги, не знал никто. Что придут, никто не сомневался.

На соседнем пути стоял встречный, шедший с фронта в тыл. Теплушки у него были такие же, в бойницах и мешках, только мешки порванные, а стены в свежих сколах, белых, как раны. Из приоткрытых дверей тянуло карболкой и еще чем-то тяжелым, сладковатым, что я узнал сразу. Санитарный. Везли раненых. У одной двери стоял фельдшер в грязном халате, курил и глядел в никуда. Я хотел подойти, спросить, как там, на Хингане, но не подошел. Все и так было написано на этих стенах.

К сумеркам работа на путях стала стихать. Топоры смолкли, мешки перетаскали, и над составом повисла тишина, какая бывает перед чем-то. Где-то в голове поезда коротко свистнул паровоз, пробуя пар. В классных вагонах один за другим прятались за шторы огни. Эшелон укладывался на ночь, без суеты и почти без света.

Чуть подальше, на третьем пути, грузили на платформы пушки. Заамурцы накатывали их по дощатым сходням, налегая всем гуртом, и фельдфебель командовал в голос, чтоб тянули разом. Орудия закатывали, крепили, зачехляли, кидали следом длинные ящики со снарядами. Все это пойдет за нами, к тому же Хингану, и не сегодня-завтра тронется следом.

К себе я возвращался уже в потемках. В вагонах было тихо и зябко, лампы притушены, по коридорам гулял сквозняк. Где-то впереди, в офицерском купе, желтел огонек, слышались голоса и смех. К нему-то я и завернул, прежде чем заняться своим делом.

Оболенского я застал в купе. Он сидел у окна с разобранным наганом на коленях и любовно протирал каждую часть, как протирают не оружие, а что-то живое и дорогое сердцу. Лицо выглядело довольным. Дуэль с Громовым, как видно, уже подзабылась.

— Вот это я понимаю, Вадим Александрович, — сказал он, подняв голову. — Наконец-то дело. Не карты, не путешествие это бесконечное. Настоящая охота. Сами разбойники к нам пожалуют, искать не надо. Хоть погляжу на них.

— На разбойников поглядеть хотите?

— А хоть бы и на разбойников. Все живее, чем киснуть тут.

Я промолчал. Объяснять ему, что охота бывает обоюдная и что в темноте дичь с охотником меняются местами легко, не имело смысла. Не услышал бы.

А думал я в это время о другом совсем. Не о пулях. Пуля штука честная. Пробила навылет, и либо задела важное, либо нет, тут все ясно. Страшнее другое. Бьет такая пуля в дощатую стену и разносит ее в щепу, и щепа летит внутрь веером, длинная, острая, грязная. И стекло, если выбьет окно. Осколок режет не хуже скальпеля, только края рваные, и тащит в рану и грязь, и волокна сукна, и древесную труху. А это уже не аккуратная дырочка. Это нагноение, столбняк, газовая гангрена. Человек гниет заживо, и что-то сделать с этим сложно. Видел я такое, и не раз.

— Господа, послушайте дельный совет. Случись стрельба, главная беда не пули, а щепа и стекло. Развесьте по стенам шинели, киньте тюфяки вдоль досок. Хоть чем-нибудь завесьте. Это придержит щепу и осколки погасит. Дело пяти минут.

Зуров поднял на меня взгляд и усмехнулся.

— Тюфяками обвешаться? Доктор, побойтесь бога. Мы офицеры или кто? Засмеют до самого Харбина. А потом продолжат смеяться и дальше.

— Верно говорит, — отозвался Горшков, не открывая глаз. Он дремал у стены. — Пускай мужики мешками обкладываются, им по чину положено. А нам не пристало. Залезем в перины, после не отмоемся.

Смирнов, который по саперной части и в таких вещах смыслил больше прочих, посмотрел на меня внимательно, и я было решил, что хоть один услышал. Но он только пожал плечами.

— Резон в ваших словах есть, Вадим Александрович. Щепа хуже пули, тут вы кругом правы. Только есть вещи, которые делать нельзя, даже когда они разумны. Нет. Не пойдет.

— Погибнуть, по-вашему, достойнее? — спросил я.

— Не достойнее. Но приличнее. — Он развел руками. — Вы человек все-таки наполовину штатский, доктор, вам не понять, и слава богу, что не понять.

Спорить дальше смысла не было. Логика тут не работала. Работало что-то другое, упрямое и старое, и переломить его я не сумел бы, даже если бы захотел. Я махнул рукой и вышел, чтобы заглянуть к сестрам милосердия. Тоже ведь в дощатых стенах едут.

Старшая сестра выслушала меня, поджав губы, и закачала головой прежде, чем я договорил.

— Не нужно этого, доктор. Я тридцать лет при больных и при войне, и всегда было одно. Как бог даст, так и будет. На все его святая воля. А тряпьем от его воли не загородишься.

— Тряпье против щепы все-таки помогает, — сказал я. — Проверено не раз.

Она глянула на меня исподлобья.

— Мы на войну едем. Тем, кто боится, там делать нечего.

Молоденькая сестра смотрела на меня испуганно и переводила глаза с меня на старшую и обратно, не зная, кого слушать. Перечить старшей она не посмела. Так я и ушел.

Проходя по коридору, заглянул мельком к фон Зигелю. Карл Карлович, не спеша и без лишних слов, придвинул к окну тяжелый кожаный чемодан, а рядом с собой, у стены поставил второй. Сам сидел рядом и протирал маузер, винтик за винтиком. На меня поднял глаза, кивнул и снова склонился над оружием. Этот без всяких советов сообразил, что к чему. У профессора голова устроена так, что храбрость храбростью, а разум отдельно.

И маузер! Не наган у профессора, а целый маузер К-96! Стоит в разы дороже нагана, но стреляет дальше, точнее, быстрее перезаряжается. Обойму поменял — и все. Не нужно ковыряться с каждым патроном.

Ну и ладно. Хоть один умный. А если остальные хотят как бог даст, пусть будет как бог даст. А я, пожалуй, богу немного подсоблю.

Погибнуть от шальной щепки, потому что стыдно обвешаться тряпьем, я не собирался. Глупее смерти не придумаешь. Но здесь надо быть аккуратным. Запишут в трусы, и будет очень нехорошо.

Значит, делаю все тихо. Без свидетелей.

Интендантский вагон, цейхгауз другими словами, стоял в середине состава. Заправлял там каптенармус, мужичонка хитрый, с бегающими глазками и физиономией человека, который из всего на свете умеет извлечь свою копейку. Породу эту я знал. С такими проще всего напрямую.

— Шинели нужны, — сказал я. — Старые, списанные, какие не жалко. Штуки четыре.

Он смерил меня взглядом, прикидывая, сколько тут можно заработать.

— Шинель, ваше благородие, вещь казенная, под счетом ходит. Так просто отдать не могу.

— Даром и не прошу. Списанные у тебя наверняка есть. Их все равно куда-то девать. Мне они для дела.

— Для какого ж такого дела доктору рванье? — прищурился он.

— Для медицинского, — сказал я. — Это уж не твоя забота.

Он пожевал губами, посопел и назвал цену, втрое против того, что стоили эти тряпки на самом деле. Торговаться я не стал. Отсчитал рубли, он спрятал их в карман и шустро выволок из вагона четыре шинели. И впрямь драные, прожженные, с бурыми пятнами, о которых лучше не думать. Ткань, однако, была по прежнему плотная.

Уже когда я повернулся уходить, он окликнул меня вполголоса.

— Ваше благородие, а спиртику не желаете? Чистого, медицинского, по случаю. Недорого уступлю.

— Своего хватает, — сказал я.

Он не обиделся. Такие не обижаются. Кивнул и тут же забыл.

Шинели я отнес к себе и развесил вдоль стен купе, одну к другой, прихватив за рукава и за полы к чему придется, к крючкам, к багажной сетке, к оконной раме. Вышло безобразно, как в лавке старьевщика. Зато стена за сукном теперь была закрыта. Окно закрыл просто занавесками. Они тут добротные, тяжелого плюша, такие и сами по себе осколок задержат. Свет решил вовсе не зажигать, хотя фонарик приготовил.

Спать я решил на полу. Стрелять будут по высоте диванов, туда, где по их расчету лежат люди, а на полу я окажусь ниже этой линии. Стащил с дивана тюфяк, бросил между лавками, накрыл одеялом. Не царская постель, да мне не привыкать. Револьвер, почищенный еще с ночи вызволения Стрелецкой, положил под руку, у самого края тюфяка. Барабан полон.

Оставалось главное, ради чего я в этом поезде и находился. Если ночью кого привезут с дырой в животе, разбираться придется в том числе и мне.

Я приготовил хирургический набор. Кохеровские зажимы и пеановские, корнцанг, иглодержатель Гегара с набором изогнутых игл, шелк и кетгут в стеклянных трубочках, ножницы, скальпели в чехле, пара зондов, жгут Эсмарха.

Проверил спиртовку и жестяной стерилизатор, плоский короб с крышкой. Карболка, йодоформ, склянка с йодной настойкой, кокаин, шприц Праваца и прочее. Все под рукой, все наготове.

За стеной, в офицерском купе, опять засмеялись, громко и беспечно. Я лег на тюфяк, не раздеваясь, как и было велено, и дотронулся ладонью до холодной рукояти револьвера.

* * *

Исторически хунхузы — это уникальное и крайне опасное явление, с которым Российская империя столкнулась при строительстве и эксплуатации Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) в Маньчжурии. К моменту начала Русско-японской войны (1904 г.) они превратились из обычных разбойников в мощную военизированную силу.

Ниже приведена историческая справка, раскрывающая анатомию этого явления.

Кто такие хунхузы

Слово «хунхуз» буквально переводится с китайского как «краснобородый».

Происхождение названия имеет несколько версий: от использования фальшивых красных бород из крашеного конского волоса (для устрашения и маскировки лица при налетах) до красных шнуров, которыми они традиционно украшали стволы своих винтовок.

В реальности хунхузы не были единым народом или племенем. Это была профессиональная криминальная вольница.

Их ряды пополнялись за счет:

Беглых каторжников и преступников со всего Китая.

Разорившихся крестьян и старателей с нелегальных золотых приисков (например, «Желтугинской республики»).

Дезертиров из регулярной китайской армии (цинских войск), которые уходили в тайгу вместе с оружием.

Чего они хотели

Первоначально их цели были сугубо криминальными и коммерческими, но со строгими правилами:

Рэкет и «страхование». Они обкладывали данью целые деревни, купеческие караваны и китайские предприятия. Тот, кто платил налог, получал флажок с иероглифом банды — гарантию, что его не тронут.

Захват заложников. Похищение богатых китайских купцов или русских инженеров ради колоссальных выкупов.

Контроль контрабанды. Золото, опиум, пушнина.

Грабёж поездов. С появлением КВЖД поезда стали для них главным источником добычи — там везли казенное золото, оружие, дорогие ткани и медикаменты.

Какими силами обладали и как были организованы

Хунхузы не были дикой толпой. Это была жестоко дисциплинированная структура со своей иерархией.

Численность: Отдельная банда (шака) могла насчитывать от 30 до 200 человек. Во время крупных операций несколько банд объединялись под началом авторитетного лидера, образуя армии в 3–5 тысяч сабель и штыков.

Вооружение (Ключевой фактор): Они были вооружены лучше китайской регулярной армии. Основным оружием были новейшие магазинные винтовки (японские «Арисаки», немецкие «Маузеры», американские «Винчестеры» и русские «Мосинки»), а также револьверы и пистолеты. У крупных банд встречались даже легкие пушки.

Тактика: Идеальное знание тайги, бесшумное передвижение (носили мягкую обувь — поршни), засады, внезапные ночные налеты и мгновенный отход в горы. В открытый бой с регулярной пехотой или кавалерией старались не вступать.

Кто за ними стоял

Если до 1904 года хунхузы были просто головной болью русской полиции и Охранной стражи КВЖД, то с началом Русско-японской войны ситуация радикально изменилась. За спиной разбойников официально встала Японская империя.

Японская военная разведка (под руководством полковника Мотодзиро Акаси и майора Итаки) провела блестящую операцию:

Фактически, в 1904 году хунхузы превратились в иррегулярную диверсионную армию Японии, действующую в глубоком тылу русских войск.

Как же боролись с ними?

Борьба с хунхузами на КВЖД — это малоизвестная, но невероятно жестокая страница военной истории. Обычная регулярная пехота, обученная воевать шеренгами, против партизан в тайге была практически бесполезна.

Поэтому Российской империи пришлось создать уникальную, элитную и крайне специфическую структуру.

Кто такие заамурцы?

Официально они назывались Заамурский округ Отдельного корпуса пограничной стражи (ОКПС).

Это была не совсем армия. Пограничная стража в Российской империи подчинялась не Военному министерству, а Министерству финансов (лично могущественному министру Сергею Витте, который и был инициатором стройки КВЖД).

Поскольку деньги шли из бюджета КВЖД, заамурцы финансировались по высшему разряду. У них были лучшие лошади, новейшее оружие, отличное снабжение и двойные оклады.

Офицеры переводились сюда из регулярной армии (часто из-за долгов, жажды приключений или желания быстро сделать карьеру на войне). Рядовой состав набирался из самых крепких новобранцев и казаков.

Это была полноценная мини-армия численностью около 25 000 человек (к 1904 году). В нее входили кавалерийские сотни, пехотные батальоны, собственные артиллерийские батареи и даже железнодорожные роты.

К началу Русско-японской войны заамурцы были единственными русскими частями, которые уже имели реальный, многолетний боевой опыт в Маньчжурии. Они знали тайгу, понимали менталитет китайцев и привыкли к войне без правил.

Тактика борьбы с партизанами

Русские быстро поняли, что гоняться за призраками по бескрайней тайге бессмысленно. Они применили тактику, которая позже станет классикой антипартизанской войны в 20 веке.

1. Зоны отчуждения

Самое простое и действенное средство от засад в лесу — уничтожить лес.

По обе стороны от железнодорожного полотна на КВЖД вырубалась широкая просека (от 100 до 300 метров). Кустарник выжигался. Таким образом, поезд шел не сквозь чащу, а по открытому пространству. Чтобы подобраться к путям, хунхузам приходилось бежать по голому полю под прицельным огнем из вагонов.

2. Блокгаузы (Степные крепости)

Вся КВЖД (а это более 2500 километров) была разбита на участки. Каждые 10–15 верст стоял блокгауз — капитальное каменное или сложенное из толстенных бревен и засыпанное землей оборонительное сооружение.

Вокруг блокгауза — глубокий ров, вал, колючая проволока.

Внутри — гарнизон от 10 до 30 заамурцев с запасом патронов, провизии и воды на несколько недель.

3. Летучие конные отряды (Охотники за головами)

Если блокгаузы были щитом, то летучие отряды — мечом.

Когда поступал сигнал о нападении, на место экстренно прибывал эшелон с кавалерией заамурцев. Их тактика кардинально отличалась от армейской: они не останавливались, а спешивались или верхом уходили вглубь тайги, преследуя хунхузов по горячим следам сутками.

У заамурцев были свои собаки-ищейки.

Они находили лесные лагеря хунхузов («фанзы») и уничтожали их.

4. Агентурная сеть и подкуп

Русские офицеры быстро усвоили азиатские правила игры. Заамурцы активно пользовались услугами китайских шпионов.

Китайским крестьянам, лесорубам и купцам щедро платили за информацию о передвижении банд.

Использовался принцип «разделяй и властвуй»: русские могли неофициально заплатить одной банде хунхузов, чтобы она вырезала другую (особенно тех, кто работал на японцев).

Жестокость без компромиссов

Важнейшая черта этой войны — ее абсолютная, средневековая безжалостность.

Хунхузы никогда не брали русских в плен (кроме случаев похищения офицеров или инженеров ради выкупа). Захваченных солдат они подвергали чудовищным пыткам, характерным для китайской уголовной традиции, и убивали.

В ответ заамурцы перестали брать в плен хунхузов.

Правосудие на месте: Если бандита брали с оружием в руках у железнодорожного полотна, его расстреливали или вешали на ближайшем столбе без суда и следствия.

Выдача мандаринам: Если пленных было много, их передавали местным китайским властям (маньчжурским губернаторам). По законам империи Цин наказание за бандитизм было одно — публичное отсечение головы большим мечом (дадао) на городской площади. Русские офицеры часто присутствовали при этом для контроля.

Устрашение было обоюдным: вдоль путей хунхузы оставляли изувеченные тела русских обходчиков, а заамурцы не снимали висельников со столбов неделями, чтобы другие бандиты видели это из леса.

Именно сплав технического превосходства и готовности воевать по жестоким азиатским законам позволил Заамурскому округу удержать КВЖД. Несмотря на сотни диверсий и щедрое японское финансирование, хунхузам так и не удалось парализовать снабжение русской армии в Маньчжурии.

* * *