Глава 7

— Отпусти ее, — добавил он негромко. — Руки прочь от барышни, ну.

Но я смотрел больше не на его физиономию, а на пистолет. Он немного повернул его левой стороной ко мне, и около большого пальца торчал вверх флажок предохранителя. Маленький рычажок торчал вверх. Чтобы выпалить из этой штуки, надо было сперва сдвинуть флажок вниз. А он его и не думал трогать.

Похоже, он стрелять не собирается. Как говорят в тех кругах, «берет на понт». Считает, что для скромного врача этого будет достаточно. Что он там, вчерашний студент, смыслит в пистолетах.

Гражданин сей — так называемый хипесник. Из тех, что промышляют по гостиницам да поездам. Обычно в паре в паре с какой-нибудь красоткой. Дамочка заманит, опоит своим зельем и обчистит спящего. А если очнется клиент не вовремя или еще что-то пойдет не так, в дверях возникает разгневанный муж (брат), с кулаками или с пистолетом, и предлагает уладить дело миром (то есть за деньги). Стрелять за честь дамочки он не собирается. Во-первых, чести там, понятное дело, никакой, а во-вторых, деньги нужны, а не прибежавшая на пальбу полиция.

— Да, да, хорошо, — сказал я и разжал пальцы. Поднял обе ладони, показал пустые руки. — Отпускаю. Обознался. Не подумал. Не виноватый я, она сама пришла!

Софья отскочила к двери, потерла запястье и встала рядом с мужчиной. Лицо у нее теперь было не страдальческое от слова совсем. Злобное просто ужас.

— Вот так-то лучше, — сказал мужчина, не опуская пистолета. — Теперь поговорим по-доброму. Ты, доктор, перед отправкой подъемные получил? Получил. Двести пятьдесят рублей золотом. Я точно знаю, кому в Красном Кресте сколько кладут на дорогу. Доставай все, до копеечки, и мы расходимся, будто и не встречались. А станешь жаться, сдам тебя жандарму сейчас или на первой станции. За то, что барышню к себе силой затащил и снасильничать хотел. Свидетельница она, при тебе плакала и кричала. Синяки на запястье остались. Так что поедешь не на войну, а в острог по позорной статье. Выбирай сам, что тебе слаще.

Двести пятьдесят. Он и сумму знал назубок. Навели справки ребята. Ай да молодцы. Видно, с опытом работы.

— Конечно, — сказал я, придав голосу испуганные интонации. — В острог мне совсем ни к чему… я не хотел, честное слово, не хотел… Деньги при мне… Сейчас достану, только не маши ты этой штукой перед носом… и денег оставьте мне хоть чуть-чуть…

— Доставай все, доставай. И без глупостей у меня.

Я завел правую руку под сюртук, за пазуху, к кошельку. И как бы невзначай сделал короткий шаг вперед. В тесном купе шаг этот вышел сам собой, очень естественно, никого он не насторожил.

Он глядел на мою правую руку. Ждал денег. Золота! Вот оно, сейчас появится. Заблестит, заискрится.

Увы, дальше все пошло не по плану. Искры в глазах появились, но не от золота.

Левый крюк. Снизу вверх, в челюсть, с разворотом всего корпуса, вложив в удар свой вес до последнего фунта. Попал в челюсть, как по учебнику. Голова грабителя мотнулась вбок, ноги подломились, и он сложился на пол между диванами, звонко тюкнувшись темечком в столик. Браунинг выпал из руки на ковровую дорожку.

Пистолет я тут же подобрал и сунул в карман.

Софья закричала. Тонко, протяжно, в полный голос, на весь вагон.

— Не кричите, дамочка, — сказал я ей. — С мигренью кричать вредно. И нервничать.

Я перешагнул через ноги ее братца, отодвинул дверь и выглянул в коридор.

Там, у окна, стоял капитан Зуров. В одной рубахе, без кителя, с папиросой в зубах. Пришел на крик. Спасать несчастную женщину, наверное. И еще народ настороженно шел к моему купе.

— Будьте любезны! — попросил я. — Кликните проводника и жандармов. В поезде воры.

Зуров с секунду недоуменно смотрел на меня.

— Воры? — Он заглянул мне за плечо, в купе, где на полу лежал мужчина, а у двери стояла Софья с безумными глазами. — Ишь ты. Сейчас все будет.

И убежал. Надеюсь, выполнять свое обещание.

Из соседнего купе вышли и остальные. Смирнов, за ним Горшков, какой-то заспанный и оттого еще более хмурый. Следом застегивая рубашку, вылетел юный князь Оболенский (без сабли). Судя по глазам — очень интересно, что тут происходит.

Через несколько секунд вернулся Зуров, за ним прибежал проводник, немного бледный. Не рад, наверное, что я в его вагоне еду. Но почему, черт побери⁈

Софья, едва у дверей набралось народу, переменилась в лице в третий раз за вечер. Выпрямилась, и по ее щекам покатились слезы. Мгновенно, словно она держала их где-то наготове.

— Он затащил меня к себе! — выкрикнула она, указывая на меня пальцем. — Запер дверь, набросился! А брат услыхал, прибежал заступиться за меня, и этот зверь его ударил, чуть до смерти не убил! Господа, вы же видите все, защитите бедную женщину!

— Складно поешь, — кивнул Зуров. На него этот спектакль одного актера впечатления не произвел.

Жандарма привели быстро. Поездного, из тех, что ездят при воинских эшелонах для порядка. Синий двубортный мундир с красными кантами, фуражка с высоким околышем, на левом плече серебрился аксельбант. На поясе кобура с наганом. Немолодой, усы обвисли, лицо скучающее.

Сразу видно, что за годы службы насмотрелся всякого, и удивить его очень сложно.

— Что тут случилось? — спросил он.

Софья кинулась к нему со слезами и со своей историей про брата и страшного насильника. Жандарм слушал, переводя глаза с нее на меня, с меня на сидящего у столика «брата» девицы, который вроде как пришел в себя. Дослушал до самого конца. Лицо у него за все это время не дрогнуло ни единой черточкой.

— Сумочка ваша где, барышня?

Она запнулась на полуслове.

— При… при мне. А вам зачем?

— Дайте сюда.

Софья подняла ридикюль с дивана и прижала к груди обеими руками. Но кругом стояли люди, деваться было решительно некуда, и она, помедлив, отдала. Жандарм раскрыл сумочку, неторопливо порылся в ней толстыми пальцами и вытащил маленький аптечный флакон с бесцветной жидкостью. Вынул притертую пробку, поднес к носу, понюхал. Поморщился.

— Ага, — произнес он с удовольствием, как человек, нашедший именно то, что искал. — Сонные капли. Знакомая картина.

Он сунул флакон в карман, снял с пояса наручники и без единого лишнего слова защелкнул одно кольцо на тонком запястье Софьи, а второе на руке ее очухавшегося «братца». Тот заморгал, помотал башкой и забормотал про ошибку, про жалобу, про то, что они люди приличные и в суд подадут, но жандарм даже головы в его сторону не повернул.

Я кивнул на столик, где так и стояли бутылка коньяку и две серебряные дорожные рюмки.

— Тут вот еще. Коньяк она принесла, в него и подмешано. Я пить не стал. А она думала, я уснул, и полезла мне за деньгами. Тогда я ее за руку и перехватил.

Жандарм понюхал одну рюмку, кивнул, словно ничего иного и не ждал.

— Заберем. И рюмки, и бутылку. Все к делу пойдет. — Он обернулся в коридор. — Проводник, в каком купе этот молодец ехал?

Прибежал второй жандарм, помоложе, шустрый. Старший мотнул подбородком на скованную парочку.

— Где их вещи. В каком купе он?

Проводник, заикаясь, назвал номер. Бандит, выходило, ехал в дальнем купе того же вагона, и не один, с каким-то соседом.

Я достал из кармана браунинг и протянул жандарму рукоятью вперед.

— Это его. Он мне им в лицо тыкал.

Старший взял пистолет, оглядел со всех сторон, хмыкнул, заметив поднятый флажок.

— На предохранителе, — сказал он. — Так и не снял, болезный. Повезло вам, доктор. Бог, видать, бережет дураков и врачей.

Интересно, по какой категории я тут проходил, учитывая то, что диплома у меня нет. Ну да ладно.

Мы пошли по коридору в дальнее купе. Жандармы вели задержанных, скованных одной цепью (и связанных одной целью), и тем приходилось протискиваться боком, чтоб не цепляться плечами за двери. Софья молчала, поджав губы. Братец сопел и косился по сторонам, как будто еще на что-то надеялся.

В купе оказался еще один пассажир. Невысокий, щуплый, в очках с тонкой золотой оправой. При виде жандармов он вскочил, побледнел так, что я подумал, не хлопнется ли в обморок, и руки у него заходили ходуном.

— Господа… я… у меня все в порядке, все бумаги в полном порядке… — забормотал он, кинувшись к саквояжу и уронив его на пол. — Инженер я. Путинцев Аркадий Семенович. На завод еду, в Пермь, по казенному контракту. Вот контракт, вот паспорт, вот предписание от правления…

Старший жандарм бегло проглядел его бумаги и вернул.

— Сидите, инженер, успокойтесь. До вас дела нет. С соседом-то знакомы коротко?

— Какое там коротко. Вообще не знаком! Думал, коммерсант какой, по торговой части.

Видно было, что инженер и впрямь ни сном ни духом. Достался ему сосед такой, что лучше бы полка вовсе пустовала.

— Вот и хорошо, что не знакомы, — сказал старший жандарм. — А то ехали бы вы дальше, спали бы крепко, а проснулись где-нибудь под Самарой без часов, без денег и без паспорта. Он бы вас тоже не пожалел, можете не сомневаться. Своих у них не водится, у них кругом одни клиенты.

Путинцев сглотнул и покрепче прижал к себе саквояж, будто кто-то уже тянул его из рук.

Младший жандарм взялся за вещи бандита. Стащил с полки чемодан, вывернул на диван, прощупал подкладку. Нашел несколько колод карт, новеньких на вид, в фабричных бандерольках. Старший взял одну, поднес к лампе под зеленым колпаком, повертел, провел по рубашке ногтем.

— Крапленые, — сказал он. — Все до единой. Гляди, наколка иголочкой по углам. Тонкая работа, аккуратная.

Дальше пошло то же. Связка отмычек на стальном кольце, тонких, всех фасонов и размеров. Еще два флакона с теми же каплями. И пачка документов, перетянутая бечевкой. Паспорта, виды на жительство, на разные фамилии, мужские и женские вперемешку, штук восемь, не меньше.

— Целая канцелярия, — заметил от двери Смирнов. Офицеры столпились в коридоре и заглядывали через головы жандармов, как публика в раек.

Заглянули и в купе Софьи. В то самое, что она брала себе одной. Видимо, чтоб привести в него на соблазнение можно было кого-нибудь. В несессере, среди пудры и шпилек, нашелся еще флакон с каплями. А под подкладкой саквояжа лежало кое-что любопытнее. Несколько монет с неестественно острыми, сточенными до бритвенной тонкости краями. И два пинцета, узких и длинных, какими сподручно вытаскивать что-нибудь из тесного места. Из чужого жилетного кармана, к примеру.

— Так барышня у нас еще и щипачка, — проговорил старший жандарм почти с уважением. — И хипес ведет, и по карманам режет. Бойкая девица. Этакой монеткой карман подпорет, пинцетом вынет, а хозяин и не охнет. Двойное ремесло.

Софья дернула скованной рукой и не сказала ничего.

— Ну, тут все ясно. — Жандарм собрал монеты и пинцеты, спрятал в планшет. — Карты, отмычки, капли, паспорта чужие, инструмент. Полный набор, по всем статьям. На ближайшей станции сдадим в жандармское отделение, а оттуда полиции, по этапу. Поедете, голубчики, не туда, куда метили.

Задержанных повели к выходу из вагона. В дверях братец обернулся и посмотрел на меня. И Софья посмотрела. Я повидал на своем веку разные взгляды, но к такой неподдельной, чистой злобе все равно оказался не вполне готов. Глядели они на меня так, будто это я их обобрал и по миру пустил.

— Ублюдок, — сказала Софья тихо, сквозь зубы, проходя мимо.

Я только пожал плечами.

Странная у этой публики логика, давно подметил. Опаивать людей зельем, чистить спящих, резать чужие карманы, это они почитают за честное ремесло, за свой законный промысел. А чуть кто упрется, не дастся, перехватит руку, и он им сразу враг, подлец, тот самый ублюдок. И ненавидят они его искренне, всем сердцем, без тени сомнения в собственной правоте. Будто это он у них украл, а не они у него собирались. Сталкивался я с такой логикой не раз, но удивляться не перестал.

Жандармы ушли с добычей. Инженер Путинцев остался сидеть в опустевшем купе, обняв спасенный саквояж, и приходить в себя ему предстояло еще долго. А меня офицеры тут же утащили к себе, никаких отговорок не слушая.

— Нет уж, доктор, теперь не отвертитесь, — объявил Зуров, подталкивая меня в спину. — Этакое дело надо если не отметить, так хоть обсудить по-человечески. Садитесь, садитесь.

В купе снова разлили по рюмкам, застучали картами. Я сел в угол, к окну. От коньяку отказался практически совсем (кроме одной рюмочки), но решил посидеть ради приличия.

— Лихо вы его, доктор, — сказал Смирнов, тасуя колоду. — Я-то полагал, ваше дело пилюли катать да пульс щупать. А вы, выходит, и кулаком умеете не хуже иного унтера.

— Случалось упражняться, — ответил я.

— Слушайте, а как вы у него браунинг-то отняли? — подался вперед Оболенский. — Он же вам прямо в лицо целил, в упор. Я бы, верно, обмер на вашем месте. Шансов-то ноль!

Врать не было ни смысла, ни охоты.

— Не отнимал. Ударил, он сам выронил. А целить целил, только пистолет у него стоял на предохранителе… Выстрелить он бы не смог при всем желании, не сдвинув сперва рычажок книзу. Я это разглядел и понял, что время у меня есть.

Офицеры переглянулись. Горшков хмыкнул.

— На предохранителе, — повторил Зуров и хохотнул. — Вот болван. С оружием на дело идет, а снять забыл. Грабитель, тоже мне.

— А все равно молодец, доктор, — сказал Горшков уже без смеха, серьезно. — Это ведь заметить надо суметь, когда тебе дулом в зубы тычут. У иного поджилки трясутся, не до флажков, лишь бы в штаны не наделать. А вы разглядели и сообразили. На войне, я вам скажу, такое дороже храбрости. Храбрых-то много, а толковых мало.

— Разглядел, — согласился я. На том и остановились.

Карты пошли по кругу. Оболенский горячился и проигрывал, Смирнов с насмешливым видом сгребал у него мелочь. Разговор сам собой сполз туда, куда он у военных той осенью сползал всегда. На войну. И, в частности, на Порт-Артур.

— Обложили его наглухо, — говорил Зуров, хмуро разглядывая свои карты. — И с моря японец запер, и с суши обошел кругом. Бьет из осадных мортир по гавани, по фортам, по эскадре. А мы сидим в Маньчжурии и ждем у моря погоды. В самом что ни на есть прямом смысле сидим у моря и ждем.

— Выручать надо было летом, — отозвался Горшков. — Когда Штакельберга к Вафангоу двинули. Да только двинули его так, будто и двигать не желали. Иди, мол, на юг, выручай Артур, а в серьезный бой не лезь, чуть надавят, отходи. Ну он и сходил. Уперся в японца, людей положил без счету и отошел ни с чем.

— А все оттого, что наверху два хозяина в одной упряжке, — со злостью сказал Смирнов. — Наместник Алексеев гнет одно, Куропаткин другое. Адмирал из своей ставки шлет приказ: вперед, атакуй, выручай Артур, спасай честь империи. А Куропаткин свое: отступать вглубь Маньчжурии, тянуть, изматывать, ждать, покуда по чугунке из России армию подвезут. И всякий по-своему прав, заметьте, господа. При этом норовит через голову, прямо государю отписать, какой другой дурак и трус.

— А войска посередке, — вставил Горшков, не поднимая глаз от карт.

— Вот именно что посередке. Корпус выдвинут по приказу одного начальника, и тут же ему тайком суют записку от другого: в дело не вступать, беречь людей. Поди исполни оба приказа разом. Лебедь, рак да щука, как в басне.

— Те хоть честно в разные стороны тянули, — буркнул Горшков.

— В том и вся беда, что эти в одну упряжь впряжены, а тянут врозь, — подхватил Смирнов. — Да притом адмирал сухопутной войной командует. Это все равно что меня, сапера, посадить эскадрой ворочать. Я бы ее в первой же гавани на дно пустил и не заметил даже.

— Алексеева отставили наконец, — заметил Зуров, сбрасывая карту. — От главного командования. Отозвали в Петербург. Куропаткину единую власть отдали, чтоб уж он один за все и отвечал.

— Отставили, — кивнул Смирнов. — В октябре только и спохватились наверху. А воюем мы с февраля. Восемь месяцев эти двое армию надвое рвали, время золотое упустили, инициативу японцу подарили, Артур, считай, бросили на произвол судьбы. Теперь-то Куропаткин один, командуй на доброе здоровье. Да поздновато вышло. Японец где захотел, там и встал, и сам нас теперь за горло держит.

— Может, и не поздно еще, — подал голос Оболенский. — Подвезут резервы, соберемся с силами, навалимся всем разом, в штыки…

— В штыки, — усмехнулся Смирнов. — Вы, князь, все про штыки. Забудьте это слово, чтоб над вами не смеялись. У японца, повторяю, пулемет и скорострельная пушка. Он вас в эти штыки и положит, всю роту, прежде чем вы до его окопа добежите. Война, князь, нынче другая пошла. Кто это раньше поймет, тот и одолеет.

— Дай-то бог, князь, если подвезут резервы. — сказал Горшков, и по лицу его было видно, что в это самое «дай бог» он не верит ни на грош. — Дай-то бог.

Помолчали. Смирнов собрал колоду, перетасовал, начал сдавать по новой.

Я слушал и в разговор не лез. В картах толку от меня не было никакого, в коньяке тем более, а к их беседе мне нечего было прибавить такого, что они не знали. Посидел еще чуть-чуть, для вежливости, и поднялся.

— Благодарю за компанию, господа. Пойду к себе, день нынче вышел беспокойный.

— Ступайте, ступайте, доктор, — отпустил меня Зуров, не отрываясь от карт. — И спасибо, что вечер скрасили. С вами, право, не соскучишься. Спать мы будем спокойно, воров вы всех распугали.

В коридоре уже стихло. Поезд шел в темноте, постукивая на стыках, за окном ничего было не разобрать, лишь изредка пролетал и гас одинокий огонек. Я задвинул дверь своего купе, опустил защелку и достал конверт. Тот самый. Серый, плотный, с красной нашлепкой сургуча и оттиснутым в ней гербом.

Больше никто не помешает. Софья с братцем едут под наганом в хвосте состава, офицеры засели за карты до утра. Самое время довести дело до конца.

Я разложил на столике все, что приготовил еще до прихода фальшивой соблазнительницы и не успел пустить в ход. Спиртовку, тонкий металлический шпатель, скальпель с тупым концом, на случай, если шпатель не подлезет. Стакан воды и тряпку. Я зажег спиртовку и прикрутил фитиль помельче, чтоб пламя держалось малое и чистое, без копоти.

Греть полагалось снизу, между сургучом и бумагой, не задевая верхнего оттиска с гербом. Герб я прикрыл второй тряпкой, мокрой и холодной, чтоб жар не повел и не оплавил рисунок. Конверт поднес нашлепкой к огню и стал ждать.

Сургуч схватился не вдруг. С минуту ничего не делалось, потом нижний край нашлепки залоснился и начал плавиться. Шпатель я подвел под самый низ, туда, где сургуч прилегал к бумаге, и осторожно нажал. Слой поддался. Печать держалась на верхней застывшей корке, а низ потек, и я повел шпателем вбок, медленно, чтоб не рвануть и не смазать оттиск. Сургучная лепешка отошла от клапана целиком, вместе с гербом, не треснув.

Спиртовку я отвел в сторону, погасил. Клапан под отставшей печатью был чуть липкий, но целый. Поддел его кончиком шпателя, и он отклеился легко, как плохо прижатая почтовая марка.

В конверте личное дело, сопроводительное письмо и еще один лист. Меня интересовал именно он.

Я осторожно вынул его, развернул на столике и расправил ладонью.

* * *

Фатальный управленческий кризис, вошедший в историю как «двоецентрование» или «двоевластие», стал одной из главных причин поражения Российской империи в Русско-японской войне 1904–1905 годов. С первых дней конфликта армия оказалась заложницей амбиций и противоположных взглядов двух высших руководителей.

Действующие лица

Адмирал Евгений Иванович Алексеев

Должность: Наместник Его Императорского Величества на Дальнем Востоке и Главнокомандующий всеми сухопутными и морскими силами в регионе.

Статус: Человек из ближайшего окружения Николая II, обладавший колоссальными полномочиями. Управлял регионом фактически как независимый правитель.

Генерал от инфантерии Алексей Николаевич Куропаткин

Должность: Командующий Маньчжурской армией.

Статус: Бывший военный министр (1898–1904), теоретик, чрезвычайно популярный в армии и светском обществе. Формально подчинялся Алексееву, но фактически имел право прямого доклада императору, минуя Наместника.

Суть стратегического конфликта

Конфликт базировался не только на личной неприязни, но и на диаметрально противоположных взглядах на тактику ведения войны.

Главная стратегия: Адмирал Алексеев настаивал на немедленном наступлении и разгроме врага прямо на побережье. Генерал Куропаткин, напротив, был сторонником глубокого отступления, изматывания противника и постепенного накопления собственных сил.

Отношение к Порт-Артуру: Наместник требовал защищать крепость любой ценой и немедленно организовать операцию по ее деблокаде. Командующий армией видел в Порт-Артуре лишь второстепенный объект, который неоправданно отвлекает главные силы от основного театра военных действий.

Логистика и снабжение: Алексеев фактически игнорировал ограниченную пропускную способность Транссибирской магистрали. Куропаткин же целиком делал ставку на Транссиб, предпочитая выжидать, пока железная дорога доставит из европейской части России миллионную армию.

Моральный фактор: Для адмирала любое отступление выглядело как позор для империи и сокрушительный удар по ее престижу. Генерал воспринимал отход войск как прагматичный военный маневр в духе фельдмаршала Кутузова.

Катастрофа на практике: Бумажная война

Наличие двух штабов — Главной квартиры Наместника в Мукдене и штаба Маньчжурской армии в Ляояне — привело к параличу командования. Войска регулярно получали взаимоисключающие приказы.

Хрестоматийный пример: Бой при Вафангоу (июнь 1904 года).

Алексеев категорически приказал Куропаткину отправить 1-й Сибирский корпус генерала Штакельберга на юг, чтобы прорвать блокаду Порт-Артура.

Куропаткин, считая это самоубийством, подчинился Наместнику формально, но тайно снабдил Штакельберга собственной инструкцией: в решительный бой не ввязываться и при угрозе обхода немедленно отступать.

Итог: Зажатый между двумя противоречивыми директивами, корпус топтался на месте, принял невыгодный бой, понес тяжелые потери (около 3500 человек) и был вынужден бежать, бросив артиллерию. Деблокада Порт-Артура провалилась.

Офицеры на передовой не понимали, кого слушать. Алексеев слал царю телеграммы, обвиняя Куропаткина в трусости и бездеятельности. Куропаткин писал в Петербург меморандумы о том, что Наместник ничего не смыслит в сухопутной войне и губит армию неграмотными приказами.

Развязка: Октябрь 1904 года

Осенью 1904 года, после тяжелого поражения русских войск под Ляояном и провального наступления на реке Шахэ, Николай II осознал, что система двоевластия ведет к катастрофе.

Отстранение Алексеева: 12 (25) октября 1904 года вышел высочайший указ. Адмирал Алексеев был отозван в Санкт-Петербург. Формально он сохранил титул Наместника, но был полностью лишен статуса Главнокомандующего.

Триумф Куропаткина: Куропаткин был назначен Главнокомандующим всеми сухопутными и морскими вооруженными силами против Японии. Он наконец получил ту самую полноту власти, которой добивался с начала войны.

Итог и исторические последствия

Разрешение конфликта в пользу Куропаткина парадоксальным образом не спасло русскую армию. Драгоценное время (первые 8 месяцев войны) было упущено, инициатива безвозвратно отдана японцам, а Порт-Артур обречен на падение.

Получив единоличную власть, Куропаткин так и не смог переломить ход кампании. Его осторожность, перешедшая в нерешительность, привела к сокрушительному поражению в генеральном Мукденском сражении (февраль 1905 года), после которого он сам был снят с поста Главнокомандующего и понижен в должности до командира 1-й Маньчжурской армии. Разгромленный штабной бюрократией и отсутствием единой воли, Дальний Восток был проигран.

* * *

И еще — по просьбе читателей.

Хипес — это тщательно спланированная кража или вымогательство денег у состоятельного мужчины, которого заманили на квартиру под предлогом интимной встречи.

Слово пришло из одесского воровского жаргона, который активно заимствовал термины из идиша. В оригинале «хипес» означало «обыск». Это название идеально отражает суть преступления, ведь главное действие хипеса — это тайный обыск карманов жертвы.

* * *