Глава 11

Он шел на полшага впереди. Шагал тяжело, будто нес на спине что-то невидимое. У входа он одернул шинель, кашлянул и откинул полог.

Лихарев сидел за столом и пил чай. Поднял глаза, посмотрел на нас двоих сразу и понял, что пришли не с добром. У Корнева лицо было как у человека, который идет сознаваться.

— Ну, — сказал Лихарев. — Говорите.

Докладывал я. Коротко, по порядку. Что нашел дыру, через которую в отряд пришел тиф. Что дожди залили тропу к протоке, водоносы поленились месить полторы версты грязи и три дня, может, четыре, брали воду из колодца у мертвой деревни. Что колодец тот стоит рядом с брошенным жильем и старыми ямами, и после дождей вся зараза с поверхности стекла в него. Что кашевар кипятил спустя рукава, на глазок, а то и вовсе не доводил до ключа, экономил время и топливо. Вот вам и шесть человек пластом, а сколько еще ляжет, я пока сказать не берусь.

Лихарев слушал, не перебивая. Потом положил карандаш.

— Значит, вода. И повар.

— Вода и повар. Виноваты все четверо, но повар больше. Водонос дурак, а повар обязан был кипятить и знал зачем.

Лихарев тяжело поднялся, оперся кулаками о стол. Я уже открыл рот, чтобы сказать про наказание, но Корнев меня опередил. Он шагнул вперед и заговорил быстро, будто боялся, что если не успеет, скажут что-нибудь непоправимое.

— Антон Власьевич. Вы сейчас скажете пороть. Я знаю. И правильно бы, за такое-то. Только государь ведь летом запретил. Телесные отменили. А ежели теперь всыпать по старинке, так это уже не порядок, а самоуправство. За это самое с меня и спросят. Трибунал, увольнение со службы. А то и в крепость угодить недолго. — Он потер щеку. — Не хочется как-то. Из-за этих дураков под суд идти.

— Знаю, что запретил. — Лихарев смотрел в стол. — Думаешь, я устава не читал? Знаю.

— Так что тогда делать?

— А что делать, непонятно. — Лихарев сел. — В дисциплинарный батальон бы их. Только где он, тот батальон? Далековато. Пока конвой снаряжу, пока довезу, пока туда-обратно бумаги. Несерьезно. А главное, их и не примут. С возможным тифом кто их возьмет в общий барак? Выходит, некуда.

Он помолчал, глядя на стол, будто там был написан ответ.

— Раньше хоть порки боялись. Этим многих и держали в дисциплине. А теперь? Теперь солдату что скажешь, то и мимо ушей. Отвечать-то по-настоящему нечем.

— Наказать надо, — сказал Корнев. — А то ведь другие смотрят. Увидят, что за такое никому ничего, и ничего хорошего из этого не выйдет.

Лихарев побарабанил пальцами.

— Ладно. Сделаем так. Пороть не велю, за это ты прав, под суд мне идти неохота. Но и спустить нельзя, тут ты тоже прав. — Он поднял на Корнева тяжелый взгляд. — Скажи унтерам. Пусть виноватым растолкуют как следует, что так нельзя, чтоб те запомнили надолго. На всю оставшуюся службу. Зуботычину пока никто не отменял. И государь наш ее, слава богу, тоже не запрещал.

— Понял, — сказал Корнев.

— Погоди, вдруг ты не все понял. — Лихарев поднял палец. — Растолковать пусть растолкуют, но с умом. Не чересчур. Чтоб точно ничего не сломать. Ни ребер, ни носов. И чтоб потом эти четверо доктору нашему на стол не легли. Мне сейчас каждый лишний больной хуже японской пули. Понял теперь? Поучить поучите, но так, чтоб человек к вечеру на ногах стоял.

— Понял, Антон Власьевич. Мера будет.

— Вот. И еще. Чтоб в отряде про это узнали все до последнего солдата. Не тайком в углу, а так, чтоб слух пошел. Пусть каждый кашевар зарубит на носу, чем колодезная вода оборачивается. Мне другой науки тут не из чего дать.

Я слушал и молчал. В целом разумно. Синяк заживает, ребро срастается неделями, а покойник не встает вовсе. По нынешним меркам это даже гуманно. В тюрьму на долгие года за меньшее отправляют.

Теперь надо было сказать про третью роту. Она у меня в изоляции сидела, запертая, чтоб зараза не расползлась по остальным. Люди в ней маялись без дела, а без дела солдат портится быстрее, чем от хвори.

— Антон Власьевич. Третья рота. Ее из карантина выпускать нельзя, к прочим мешать тоже. Но и просто держать под замком плохо. Давайте займем их работой. Пусть роют. Землянки нужны, нужники надо переносить подальше от жилья и от воды, ямы копать, засыпать старые. Работы навалом. То есть пусть делают то, чем сейчас заняты другие.

— Дельно. — Лихарев кивнул. — Я и сам про то думал. Пусть копают, все польза, и людям занятие. Стало быть, распорядимся.

— Только одно, — сказал я, и он глянул на меня. — Не гнать их. Не выжимать до пота, до упаду. Это важно.

— Отчего вдруг? Солдат для того и солдат, чтоб землю рыть, — сказал Лихарев. Но на деле все он понял. Это он так сказал, чтоб я не расслаблялся.

— Оттого, что половина из них, может, уже заражена, а сами того не знают. Тиф ведь не сразу валит. Сидит в человеке дней десять, зреет. И вот тут все решает, сдюжит организм или нет. Если человек в тепле, сыт, не переутомлен, тело часто само справляется. Многие и не слягут вовсе, переболеют на ногах, легонько. А загони я его на тяжелую работу, до седьмого пота, сердце и не выдержит. Оно и так под ударом. Работа его добьет. Получу тогда не землекопов, а мертвецов. Своими руками их в яму и уложу, ту самую, что они копают.

Лихарев слушал внимательно. Он вообще слушал хорошо, редкое качество для начальства.

— Занятная штука выходит, — сказал он. — С одной стороны, гонять нельзя, помрут. С другой, и без дела оставить нельзя. Я ведь солдата знаю. Запри его в землянке без работы, дай сидеть да думать, заболеет он или нет, свалится завтра сосед или он сам, так он через три дня с ума сойдет от этих мыслей. От тоски человек скорее пропадает, чем от лопаты. Ему руки занять надо, голову отвлечь.

— Верно, — согласился я. — Занять надо. Только спокойно.

— Вот и порешим. — Лихарев повернулся к Корневу. — Пусть третья копает. Землянки, нужники, что доктор укажет. Но без надрыва. Кто уморится, дай передохнуть, не пинай. Разбей на смены. Отработал час, посиди, попей чайку. Понял меня?

— Понял, — сказал Корнев. — Вполсилы. Сделаю.

— И с виноватыми не забудь разобраться. Как условились. Чтоб больно было, но целы остались.

— Не забуду. — Корнев повернулся и вышел.

Полог за ним опустился. Мы с Лихаревым остались вдвоем. Он налил из чайника в жестяную кружку, пододвинул мне.

— Пейте, доктор. На вас лица нет.

Кипяток был чуть теплый, но я выпил. Через какое-то время снаружи, недалеко, со донеслись глухие звуки. Унтера приступили к злому воспитательному делу.

Лихарев тоже слушал, не отрываясь от кружки.

— Сколько человек может умереть из-за четырех дураков, — задумчиво сказал он.

Я допил чай и пошел заниматься больными.

Утром приполз обоз.

Я ждал его как манны небесной. По моей заявке должны были привезти все, что нужно для войны с тифом. Прежде всего спирт, много спирта, ведрами, потому что обтирать надо всех горячечных, всех до единого, а спирта в отряде почти не осталось. Еще карболку, соду, марганцовку, перевязочное и много чего еще. Список я составил длинный.

Солдаты конвоя, разгрузив, тут же отходили подальше. Боялись тифа. Сгружали быстро, кое-как, лишь бы поскорее убраться. Один даже платком рот замотал, будто зараза по воздуху может долететь. Не летает она, дурень, но объяснять было некому и некогда.

Ящики и бутыли сложили, и я пошел разбирать.

Сперва все шло хорошо. Карболка на месте, сода, марганцовка. Ампулы с хлороформом целы, не побились. Воронки, бутыли. Я даже повеселел немного. Хоть что-то в этом мире работает как надо.

А потом дошел до спирта.

Спирт стоял в двух больших оплетенных бутылях. Во-первых, этого очень мало. А во-вторых… Я вытащил притертую пробку из первой и наклонился понюхать.

И отшатнулся.

Из горла ударило так, что заслезились глаза. Не спиртом. Спирт бьет резко, чисто, до слез, но по-своему, знакомо. А тут в нос шибануло химией. Ацетоном, будто краску растворяют. Горелым дегтем. Копотью. И еще какой-то мерзостью поверх, тошнотворной, тухлой, как от гнилой рыбы, вылежавшей неделю на солнце. Я закашлялся и посмотрел на бутыль повнимательнее.

Жидкость была не прозрачная, не мутно-белесая, как разбавленный водой спирт. Фиолетовая. Ярко, неестественно фиолетовая, как чернила.

Я все понял Древесный спирт.

Знаю эту дрянь. Ее гонят из дерева, сухой перегонкой, без воздуха, и на выходе получается адская смесь. В основе метанол, шестьдесят процентов, а то и все восемьдесят. Нервно-сосудистый яд. Дальше ацетон, тот самый, что дает химическую вонь. Аллиловый спирт, от которого горят слизистые. И тяжелые дегтярные масла, они и красят жидкость в желто-бурый, и воняют гарью. А поверх всего этого его еще, похоже, денатурировали. Плеснули керосина, добавили пиридина для тухлого духа и подкрасили метиленовой синькой в фиолетовый, чтоб солдат не вздумал выпить.

Я стоял и соображал, почему так. Ошибка на складе? Перепутали бочки? Нет. Такое не путают. Метанол и этанол на складе стоят порознь, метанол идет по другой части, для флота, для железной дороги, лаки разводить да механизмы обезжиривать. Его для того и красят фиолетовым, чтоб не спутать. Так что это не ошибка.

А когда я перечитал сопроводительные бумаги, все стало окончательно понятно.

«В ответ на вашу заявку Интендантское управление сообщает. Принимая во внимание возбужденное вами разбирательство о хищении винного спирта, Комиссия по снабжению постановила. Во избежание дальнейшего падения дисциплины, пьянства и воровства во вверенном вам отряде отпуск чистого винного спирта прекратить. Для заявленных вами надобностей дезинфекции при эпидемии тифа направляется спирт древесный, каковой для указанных целей вполне пригоден».

Вот так. «Во избежание дальнейшего падения дисциплины, пьянства и воровства во вверенном вам отряде отпуск чистого винного спирта прекратить» — то есть это у нас воруют, нарушают дисциплину и пьянствуют. А не нам привезли спирт пополам с речной водой.

Я поймал Свербеева на разбавленном спирте, составил акт, завел дело. И теперь мне отомстили. Ловко и чисто. Придраться не к чему. Спирт? Извольте, вот спирт, древесный. Для дезинфекции годится? Годится. Полы им мыть и впрямь подходит.

А то, что им нельзя обтирать человека, они прекрасно знают. Ацетон и метанол через распаренную, потную кожу горячечного больного всосутся в кровь за минуты. Больной и санитар надышатся парами в тесной палатке. И получат со временем отек легких, слепоту, паралич дыхания. Метанол выжигает зрительный нерв начисто.

Инструмент им тоже не протереть. Метанол с ацетоном улетучатся быстро, а тяжелые масла и деготь останутся на металле липкой невидимой пленкой. Протер скальпель, сделал надрез, и загнал эту отраву прямо в живую ткань. Считай, отравил рану ядом собственной рукой. Про рану я и не говорю.

Значит, для дезинфекции пригоден. Полы мыть. А люди пусть подыхают. Интенданты чисты перед законом.

Сказать, что я разозлился — ничего не сказать. Я стоял и думал — до чего же спокойно можно убить сотню человек, не выходя из теплого кабинета. Росчерком пера. Не мне они отомстили. Я то тут причем. Они отомстили солдатам. Государству своему отомстили, армии, которую снабжают. За то, что кто-то посмел тронуть их кормушку.

С бумагой я снова пошел к Лихареву.

Он прочитал записку. Положил ее на стол и накрыл ладонью.

— Отомстили, — сказал он.

— Отомстили.

— А я ведь вас предупреждал, доктор. Помните? Говорил, наживем врагов. Одно из двух, либо перепугаются, либо начнут слать такое, что гнилой спирт медом покажется.

Он невесело усмехнулся.

— Оказалось второе. К сожалению, угадал. Всегда бы так угадывать, да только все больше по плохому сбывается.

— Да, правы оказались.

— Мало радости в такой правоте. — Лихарев толкнул бумагу пальцем. — Ну и что теперь?

— Есть немного старого, разбавленного. Того, что еще до меня привозили. А дальше все.

— А дальше нечем, — повторил он. — Веселое дело. Ну, пиши, что привезли не то.

Я сел, взял чистый лист. Написал новую бумагу, на этот раз резче. Что присланный древесный спирт для медицинских целей непригоден и опасен для жизни. Что обтирать им больных, дезинфицировать раны и инструмент нельзя, это приведет к отравлениям, слепоте и смертям. Что требую немедленно выслать чистый винный спирт в потребном количестве, иначе вся ответственность за гибель раненых и больных ляжет на снабжение. Написал, перечитал, отдал Лихареву на подпись.

Он подписал, но лицо было очень скептическое.

— Пошлю, — сказал он. — Только вы не больно надейтесь, Вадим Александрович. Этой публике на смерти плевать. Их одно на свете заботит, собственная шкура. Пока ей ничего не грозит, они и пальцем не шевельнут. Напугать их можно только одним. Тем, что за гибель отряда спросят с них лично. А до этого пока далеко.

Он был прав, и я это знал. Бумага уйдет, ляжет на стол, кто-нибудь прочитает, зевнет и подошьет в дело.

Значит, на снабжение надеяться нечего. Надо делать спирт самому.

Мысль эта пришла ко мне еще у бутыли и с тех пор не отпускала. Спирт делают из чего угодно, лишь бы был крахмал или сахар. А крахмала вокруг сколько хочешь. Гаолян. Он тут повсюду, стеной стоит, зерна в метелках полно. Из него местные гонят свою водку, значит, и я смогу.

Одна беда. Долго. Обычным ходом сусло бродит неделю, а то и полторы, пока дрожжи из воздуха наберутся да раскачаются. Потом перегонка, очистка. Две недели уйдет, самое малое. А двух недель у меня нет. У меня люди горят уже сейчас, и старый спирт кончается.

Значит, надо иначе. Надо ускорить брожение. А для этого нужна хорошая, сильная закваска. У китайцев такая есть. Они гонят свое ханшинное пойло быстро, за считанные дни. Я видел, на чем. Брикеты, из плесени и дрожжей вместе. Надо только их достать.

Я пошел искать Стрижака.

Он сидел у своих казаков. Выслушал меня, вздохнул.

— Китайцы? Крестьяне местные? — Он поскреб в затылке. — Есть тут они, не так уж и далеко. Деревенька за сопкой, дворов пять. Не разбежались, сидят. Куда им бежать, земля-то их тут. Да и страшно. Свои же обдерут по дороге. Еще раз объясните, что вам от них нижно, доктор?

— Закваску купить. Особую, для браги. Мне спирт делать, лечить нечем.

— А, спирт. — Стрижак хмыкнул. — Это дело понятное. Ну пойдемте, сведу. Меня они знают, Только по-нашему они плохо разумеют, так что говорить будете медленно. И деньги возьмите у Лихарева, для отряда выделяется на неожиданные расходы.

Деревня за сопкой оказалась в нескольких верстах от нас. Пять фанз, кривых, глинобитных, дым из-под крыш. Собаки залаяли, потом смолкли. Вышел старик, за ним двое помоложе. Стрижака узнали, закивали, залопотали что-то приветливое.

Объяснялись долго. Я говорил медленно, показывал руками, поминал гаолян, брагу. Старик сначала не понимал, потом в глазах у него блеснуло. Понял. Закивал сильнее, поманил в фанзу. Внутри было темно, дымно, пахло чем-то кислым и прелым. Он покопался в углу и вынес мешок. Развязал.

В мешке лежали брикеты. Сухие, серо-бурые, покрытые пятнами белой и зеленоватой плесени. Несло от них кисло, погребом. Я взял один, размял в пальцах. То самое. Цзюцюй. В нем разом живут и ферменты, что расщепят крахмал гаоляна на сахар, и дикие дрожжи, что тут же превратят сахар в спирт. Как говорится, два в одном. Молодцы в этом плане китайцы.

Я купил весь мешок. Заплатил серебром, не торгуясь, старик аж растерялся от такой щедрости. Стрижак глянул на меня усмешливо, но смолчал.

— Ну и вонища, — сказал он на обратном пути. — И этой дрянью вы лечить будете?

— Не этой. Из этой сперва брага выйдет, потом грязный спирт, дальше чистый. А это я в котел покрошу, оно свое дело сделает и все.

Работа началась сразу.

Я отправил солдат рубить метелки гаоляна. Их обмолотили, зерно ссыпали в мешки. Часть перетолкли в ступах, часть перемололи ручными жерновами, что нашлись в брошенной деревне. Получилась крупа пополам с мукой. Ее засыпали в ротные котлы, залили водой и варили, помешивая, пока не вышел густой, тяжелый клейстер, вроде столярного клея. Мешать его под конец стало трудно.

Клейстер сняли с огня и остудили. Тут была тонкость! Остудить надо было не до холодного, а до состояния парного молока, чуть теплого. Горячее сварит дрожжи насмерть, холодное не даст им проснуться. Я проверял пальцем.

Как остыло в меру, покрошил в котлы китайские брикеты. Мелко раздробил, размешал, и стал дожидаться результата.

Ждать пришлось недолго. На глазах, за какие-нибудь полчаса, густая непромешиваемая каша начала оседать, разжижаться, светлеть. Клейстер расползался в жидкое сусло. Я зачерпнул, попробовал. Сладко! Раньше было безвкусно, а теперь сладко, как патока. Ферменты сработали, превратили крахмал в сахар. Теперь черед дрожжей.

Сусло разлили по деревянным бочкам, укутали шинелями и снесли в землянки, вплотную к раскаленным печам-буржуйкам. Тепло тут нужно постоянное, градусов тридцать с небольшим. В холоде брожение уснет, в жаре сдохнет.

К вечеру землянки наполнились тяжелым кислым духом. Хлебным, бражным, густым. Бочки ожили. Жидкость в них не тихо бродила, как положено суслу, а чуть ли не ревела. Пенилась, шипела, ходила ходуном. Китайская закваска оказалась злая, агрессивная, и в тепле разошлась так, что пена лезла из-под крышек. Я стоял, слушал это и понимал, что выиграл целую неделю. Санитары дежурили у бочек по очереди, следя, чтоб не перегрелись выше тридцати пяти. Перегреется, все погибнет.

Но тем временем слегли еще десять. И у первых четверых болезнь вошла в полную силу. Температура полезла за сорок. Начался бред. Один все порывался вставать, идти куда-то, кричал про мать, про деревню. Другой лежал пластом и только стонал. Их обтирали старым разбавленным спиртом. Он сбивал жар, но его оставалось уже очень немного.

Куб мы собирали вдвоем с Воздвиженским. Руки и голова у него на такое подходили. Мы взяли большой котел с крышкой. Крышку притерли, замазали щели глиной, чтоб держало герметично и пар не уходил. В крышку вывели трубку. Трубку взяли медную, тонкую, выломали с треском из офицерского самовара. Самовар было жалко, но люди дороже. С этим никто не спорил.

Трубку вмазали той же глиной. Дальше она шла вниз и уходила в бочку со змеевиком. Змеевик свернули из той же меди спиралью, а бочку набили льдом. Лед таскали с реки, откалывали у берега. Пар пойдет по трубке, попадет в холодный змеевик, остынет и стечет каплями. Простая штука, известная тысячу лет.

К концу третьего дня брага утихла. Шум смолк, пена осела, бочки стояли спокойно. Я зачерпнул, попробовал. Сладости не осталось, стало горько. Весь сахар дрожжи переработали в спирт. Пора.

Брагу залили в котел, задраили крышку и развели под ним огонь. Я сидел рядом и следил за трубкой. Ждали долго. Котел грелся, внутри булькало, потом из конца змеевика показалась первая капля. За ней вторая. Потянулась струйка, тонкая, мутная, белесая. Я подставил кружку, набрал, понюхал и скривился.

Крепкое, градусов сорок, а то и пятьдесят. Но воняло так, что резало глаза. Ацетон, горелый деготь, сивуха, изоамиловый дух. Чистый яд. Первая перегонка — она такая.

— Ну и вонь, — сказал Воздвиженский, отмахиваясь. — Этим точно можно лечить?

— Погодите. Это сырец. Его чистить надо.

Я снова взялся за химию. Сперва насыпал в мутный сырец пищевой соды. Зашипело, забулькало. Сода нейтрализовала кислоты, масляную, уксусную, ту гадость, что дает резкий запах. Потом влил раствор марганцовки. И жидкость на глазах стала фиолетовой. Яркой, чернильной, точь-в-точь как тот проклятый древесный спирт из бутылок.

Санитар, что стоял рядом, отшатнулся.

— Ваше благородие, — сказал он с ужасом. — Да вы никак ту самую отраву получили. Ту, что интенданты прислали. Загубили зелье.

— Не загубил. Это марганцовка. Она сивуху жжет. К утру все обратно посветлеет, вот увидишь.

Он поверил, но не очень.

Бочки с фиолетовым сырцом я оставил на ночь. Пусть марганцовка делает свое дело, окисляет ядовитые масла, жжет их дотла.

Утром я откинул крышку и заглянул. Фиолетовый цвет ушел. На дне лежал густой слой мерзких черных хлопьев. Это осела сивуха. А над ними стояла жидкость, прозрачная и чистая. Я не задевая дна, слил чистое поверху в другую посуду, оставив всю черную грязь на дне.

Половина дела сделана. Но только половина.

Чистый на вид спирт я снова залил в вымытый котел, чтоб перегнать второй раз. Ректификация. Тут была одна важная тонкость, которую упусти, и все насмарку.

— Как закапает, первое не берите. Первые полбутылки в костер. Первым идет самое летучее и самое ядовитое. Метанол, ацетон. Головы, так это зовут. Это только в огонь.

Как пошла первая струйка, я подставил жестянку, набрал с полбутылки и выплеснул в костер. Оно вспыхнуло разом, с гудением, голубым злым пламенем. Метанол горит именно так.

Дальше пошло тело. Чистое, крепкое. Его я собирал в ведра, отставляя в сторону. А как из змеевика потянуло под конец опять сивушным душком, (так называемые хвосты), я сбор прекратил. Хвосты тоже в отдельную посуду, на другой раз пригодятся.

Оставалась последняя ступень.

На выходе змеевика я приладил воронки. Большие, а в них плотно, туго набил активированный уголь, тот самый, что мы нажгли из гаоляна в артиллерийских гильзах. Спирт капал сверху, просачивался сквозь черную угольную толщу медленно, по капле, и уголь вытягивал из него последние крохи запаха, последнюю невидимую сивуху.

Я подставил чистое ведро и стал ждать. Все! Не пахло ничем. Ни ацетоном, ни дегтем, ни сивухой. Только чистым, острым, знакомым спиртовым духом, тем самым, который ни с чем не спутаешь.

Спирт загорелся спокойным синим огнем, без чада, без копоти. Девяносто градусов, не меньше.

— Вот, — сказал я и повернулся к Воздвиженскому. — Держите. Понюхайте.

Он склонился, вдохнул. Поднял на меня глаза.

— Спирт, — сказал он. — Я, правда, в этом деле не силен, но очень похоже.

Значит, у нас все получилось. Отлично!

Но долго радоваться не пришлось. Прибежал фельдшер и сообщил, что тиф появился у солдата из второй роты.

Это очень-очень плохо. Эпидемия выходила из-под контроля.

И увы, это было еще не все.

По дороге к новому заболевшему я встретился с Лихаревым, тот хмуро отозвал меня в сторону и сказал, что разведка заметила прибытие подкрепления к японцам. Это не может означать ничего другого, кроме как приближающегося штурма наших позиций.

И большой вопрос, как много людей скоро у нас останется ногах из-за тифа. Может оказаться так, что воевать будет некому.