Глава 16

Гончар поднял ладонь. Мы замерли. Он присел на корточки, еще посмотрел, обернулся и показал на пальцах. Шесть. Растопыренная пятерня и еще один палец.

Шестеро. До них шагов тридцать.

Гончар ткнул пальцем в двоих казаков, показал влево, потом в третьего и вправо. Развел ладони. Охватываем. Мне он показал ладонь и опустил ее вниз. Сиди, мол, на месте. Я кивнул. Кольт в руке стал скользким, ладонь вспотела даже на морозе.

Казаки расползлись по зарослям тихо, как умеют только они. Секунд тридцать стояла такая тишина, что я слышал только собственное дыхание. Потом у жаровни кто-то из шестерых поднялся, повернулся в нашу сторону и сделал шаг, затем другой. Наверное, просто размять спину. Уже неважно. Успели казаки дойти до места?

Гончар выстрелил ему в грудь.

Дальше все смешалось. Грохот с трех сторон, крики, треск ломаемого гаоляна. Шестеро кинулись кто куда. Двое в сторону и оба тут же легли, не добежав. Третий успел выхватить револьвер, но не выстрелить.

Я его опередил.

Я выстрелил. Раз, другой, третий. Первая пуля в грудь, вторая чуть ниже. Его отбросило, но он остался на ногах, и я выстрелил еще. Он упал лицом вниз. Очень крепкий.

Где-то справа хлопнуло еще несколько выстрелов, потом один, и стало тихо. Я дозарядил барабан. Без команды не встану с корточек и никуда не пойду. В перестрелках казаки разбираются лучше меня, и я буду слушать, что мне говорят. Самодеятельность в таких случаях — верный способ получить пулю, причем как от чужих, так и от своих. Видимость в зарослях так себе. Уши немного заложило, во рту привкус пороховой гари.

— Ваше благородие. — Гончар вырос рядом, тронул за плечо. — Целы?

— Цел.

— Ну и слава богу. А вы молодцом. И этого вот уложили чисто.

— Санька! — крикнули из зарослей. — Саньку зацепило!

Вот теперь надо идти. Хотелось глянуть на тех, кто думал на нас напасть, но медицина сейчас прежде всего.

Санька, самый молодой, сидел на земле и держался за предплечье. Сквозь пальцы текло. Осторожно сняли шинель (разрезать ее он не дал). Касательная, практически царапина, борозда через мякоть, кость цела, крупные сосуды целы. Повезло.

— Терпи.

Я промыл спиртом из фляги, он зашипел сквозь зубы, выругался. Я забинтовал ему руку.

— Пока все. Через несколько дней посмотрим, может, придется шить. Но скорее всего заживет открытым способом.

— Благодарствую, ваше благородие. — Он подвигал пальцами, убедился, что рука слушается, и заметно повеселел. — А я уж думал, надолго отвоевался.

— С такой царапиной не отвоюешься. Даже не надейся.

Гончар тем временем ходил между телами и переворачивал их сапогом, одно за другим. Деловито, без злобы, как поленья. Перевернет, глянет в лицо, идет к следующему.

Все мертвы. Все с пулевыми, а двое, раненые в перестрелке, еще и добиты ножами. Жестко, но такова война.

— Китайцы все, — сказал он. — Пятеро точно. А этот, шестой, шут его знает. Может, кореец. Одеты справно, кормленые. Не голь.

Я глянул на руки того, шестого. Они были интересные. Не крестьянские, без вечных трещин и черной каймы под ногтями. Ладонь гладкая, а в ложбинке между большим и указательным пальцем правой руки кожа огрубела, превратилась в мозоль. Такую наживают не мотыгой, а рукоятью пистолета. И зубы у него были целые, ухоженные, что для здешней голытьбы вещь невиданная. Этот человек хорошо ел, мало работал и много стрелял. Не маскировался в деревнях под крестьянина — такую мозоль у него бы любой солдат нашел. Сколько выстрелов ты сделал, сколько людей убил, прежде чем кожа стала такой? Можно было бы снять с него сапоги, посмотреть пальцы ног — не с Японии ли на самом деле? Но пусть этим занимаются те, кому это положено по службе.

Гончар выпрямился и поскреб затылок под папахой.

— А вот что мне не нравится, ваше благородие. Мало их.

— Мало? По-моему, в самый раз.

— Не в том дело. Хунхузы так редко ходят. Они больше бандой, сабель тридцать, а то и полсотни. Им обоз брать, там охрана, там числом надо давить. А тут шестеро. На обоз с шестерыми не сунешься. Шестеро, это дозор. Или посланные.

— Посланные за кем?

— А вот это вопрос. — Гончар посмотрел на дорогу, потом на меня, и взгляд мне не понравился. — Сидели они лицом к дороге. Ждали, стало быть, кто поедет. Обоз им не по зубам, маршевую роту тем более. Ждали малую партию. Вроде нашей.

Он не стал договаривать, а я не стал переспрашивать. Мысль и без того улеглась куда надо и засела там занозой. Малая партия по этой дороге сегодня одна. Мы. О том, что я еду в Тяньчжуантай, почти никто не знал, хотя видеть, что мы поехали, могли очень многие.

Совпадение? Может, и так. Шестеро с жаровнями просто грелись у обочины и ждали любого, кто победнее охраной. Такое тоже бывает.

Но зарубку на памяти я себе сделал. Надо быть осторожнее и внимательнее.

Казаки между тем занялись делом привычным и, судя по лицам, не слишком неприятным. Обычным после выигранного сражения. Все по жестоким правилам войны.

То есть обыскивали убитых. Быстро, ловко, каждый карман, каждый пояс, за пазухой, в сапогах. Оружие сносили в кучу. Она вышла пестрая. Три мосинки, пять «наганов», старый винчестер с потертым цевьем, второй винчестер поновее, и маузер в деревянной колодке. Его нашли у того, откормленого, которого Гончар записал в корейцы. Хорошая машина, дорогая. У простого бандита такой не водится.

— Богато живут, — сказал Гончар, взвешивая маузер на ладони. — И вот еще, гляньте.

Он высыпал на разостланный башлык содержимое кошельков. Серебро. Мексиканские доллары, тяжелые, полновесные, штук сорок, и еще местная мелочь. Для шестерых оборванцев с большой дороги многовато. Впрочем, оборванцами они не были, это Гончар верно подметил.

Дележ занял у него минуты три. Он раскладывал серебро на кучки, шевеля губами, потом каждому казаку сунул его долю, себе взял такую же, а последнюю завязал в тряпку и протянул мне.

— Не надо, — сказал я.

— Как это не надо! Вы же стреляли вместе с нами, одного точно положили. Ваша доля, все по совести.

— Я врач. Мне с покойников брать не полагается.

— А вы не с покойника берете, вы с боя берете. — Он невозмутимо вложил узел мне в руку. — Военная добыча дело святое, ваше благородие. Откажетесь, обидно будет. Мысль пойдет, что брезгуете. А на серебро в городе бинтов купите, коли самому не надо. Вот и весь разговор.

Крыть было нечем. Ну да, куплю чего-нибудь нужного. Поступить так, что казаки посчитают тебя высокомерным, нельзя ни в коем случае.

Винтовки приторочили к седлам, тела отставили там, где они лежали. Не хоронили, разумеется. Не наша это работа, да и земля как камень. Гончар приметил место, сломал и воткнул у обочины высокий стебель гаоляна с метелкой. Знак для тех, кто приедет разбираться. Они пусть хоронят. Или делают, что хотят.

Скоро гаолян по сторонам дороги стал редеть, пошли фанзы, огороды, потом потянуло дымом и навозом, и открылся Тяньчжуантай.

Город гудел, как расшевеленный муравейник. По главной улице в четыре ряда тянулись обозы. Скрипели тяжело груженные двуколки, ревели мулы, ругались обозные. Навстречу им шла маршевая рота, серая от пыли, и обоз вжимался в обочину, пропуская. Пахло углем, лошадьми, жареной свининой из китайских харчевен, и все это разом, слоями. У колодца ругались за очередь два денщика. Вдоль заборов сидели на корточках китайцы-носильщики и ждали найма, неподвижные и безучастные, как воробьи на проводе. Из распахнутых ворот пакгауза солдаты катили бочки, и унтер считал их вслух. Жизнь кипела, хотя и странным образом.

Комендатуру нашли по флагу и по часовому у крыльца. Этапный комендант, немолодой капитан с лицом человека, который спит четыре часа в сутки и уже смирился, начал слушать мой доклад, глядя в стол. Но на словах про шестерых убитых он мигом поднял голову.

— Где, говорите?

— Верст десять отсюда, у поворота, где дорога входит в неубранный гаолян. Тела в зарослях у обочины, слева, отмечено поломанным стеблем с метелкой.

— Час от часу не легче. — Он выругался длинно и обстоятельно, помянув хунхузов, гаолян, начальство и того, кто затеял эту войну, причем не факт, что он имел в виду японца.

Он высунулся в соседнюю комнату и рявкнул. К нам пришел хорунжий.

— Бери разъезд, двадцать коней. Поговоришь с урядником, он объяснит, что случилось и куда добираться. Казаки засаду убили. Шесть китайцев, из них один непонятный. Тела забрать, вокруг посмотреть. Все вещи — сюда, может, скажут они, кто это. И осторожно там, вдруг эти шестеро не все.

Хорунжий козырнул и вышел.

— Документов при них не было? — спросил меня комендант.

— Не нашли. Оружие, серебро, харчи. Бумаг никаких.

— Понятно, что ничего не понятно. — Он потер глаза ладонями, как трут лицо после бессонной ночи. — Ладно, разберемся. Пишите рапорт, доктор, и свободны. У меня тут за сутки три эшелона, два скандала и один пожар, мне ваши хунхузы как раз для полного комплекта.

Я написал короткий рапорт о стычке, комендант шлепнул печать и с виду потерял к нам интерес.

На крыльце я отвел Гончара в сторону.

— Отдыхайте. Я в городе задержусь часа на три, дела личные. К двум соберемся, засветло надо быть в отряде.

— Понял. А отдыхать где прикажете?

— Где хочешь. Одно условие. Никакого ханшина и прочего. Ни капли. Вы при оружии, в чужом городе. Кто выпьет, тому не завидую.

— Обижаете, ваше благородие. — Гончар даже усы расправил. — У меня не забалуют. Мы чинно. Чаю попьем, пампушек этих ихних поедим. Санька вон раненый, ему по всей науке горячее положено, сами говорили.

— Горячее положено. Горячительное нет.

— Так точно. Разница понятна.

Поговорив с хорунжим, он собрал казаков и повел их через улицу, к харчевне, над которой висели красные тряпки с иероглифами. Я пошел с ними, посмотрел, как они рассаживались за длинным столом у окна. Винтовки составили у стены, под рукой, Санька устроился так, чтобы раненая рука лежала на столе. Хозяин, кланяясь, уже тащил чайники и первую бамбуковую корзину с теми самыми пампушками. Над корзиной стоял пар, и я поймал себя на том, что с утра не ел. Ничего, потерплю. Дело прежде всего. Гончар сел лицом к двери, спиной к стене, как коршун. При таком старшем можно было не беспокоиться.

А я пошел по своим делам.

Адрес из письма я помнил. Идти было недалеко, но я пошел дальним путем. Свернул в лавку, купил, что было нужно, постоял у прилавка, глядя через окно на улицу. Вышел, повернул в переулок. Прошел через рынок, там толчея. Хвоста не было. Или он был такой, какого мне не увидеть, но тут уж ничего не поделаешь. Кто бы мне сказал, что я буду проверяться в маньчжурском городишке как шпион…

Китайская окраина встретила грязью и глухими глинобитными стенами. Улочки здесь шли не по плану, а как бог на душу положит — узкие, кривые, с канавой посередине. Нужный дворик я нашел со второго захода. Ворота серые, без вывески, над стеной торчит голая ветка. Все как в письме.

Я постучал условным стуком. Раз, два, пауза, три.

Открыли не сразу. В щели показался китаец, немолодой, сухой, с лицом без всякого выражения. Он оглядел меня с ног до головы, молча посторонился и запер за мной засов. Двор как двор, хэюань, каких тысячи. Утоптанная земля, глиняные чаны у стены, под навесом дрова. Китаец показал рукой на дверь главной фанзы и исчез, как его и не было.

В фанзе было тепло и накурено. И сидел Ракитин собственной персоной.

Я видел его последний раз в синем мундире, за казенным столом, на своем месте. Сейчас на нем сидел партикулярный костюм, серый, сильно ношеный, и сидел плохо, как на всяком человеке, который всю жизнь провел в мундире. Купец средней руки, или приказчик. Но это впечатление пока не посмотришь в глаза. Глаза остались те же, два буравчика, и от них никакой пиджак не спасал. Хотя, когда ходили на склад искать хунхузов, глаза менялись.

— Вадим Александрович! — Он поднялся навстречу и стиснул мою руку. — Рад, душевно рад. Наслышан о вас, наслышан. И как вы японскую канонерку на дно пустили, и как тиф в окопах задушили. Мне про вас рассказывают, а я сижу и думаю, мой это доктор или уже не мой. Герой!

— Канонерку топил не я, а пластуны. Я при них был просто.

— Ну да, ну да. А тиф тоже пластуны задушили? Или ножами его порезали? Подкрались в темноте? Скромность, доктор, украшает, но у меня в бумагах все написано. Садитесь. Чаю?

На столе дымился самовар, настоящий, тульский, бог знает как заехавший в эту фанзу. Ракитин налил два стакана, придвинул мне сахар и сел напротив. Пар из стакана, за окном чужой город. Я отхлебнул. Чай был хороший. Я не большой специалист в чае, но, наверное, давно не пил настоящий, поэтому и отметил.

— По дороге к вам была неприятность, — сказал я. — Верстах в десяти-двенадцати, в гаоляне, нас ждали. Шестеро лицом к дороге. Взяли их тихо, потерь нет, один казак поцарапан. Комендант выслал разъезд.

Ракитин поставил стакан.

— Шестеро, говорите.

— Шестеро. Для хунхузов мало, для случайных грабителей, наверное, нормально. Маузер, винчестеры, серебро в карманах. Сидели и ждали малую партию. Таковая на той дороге сегодня была скорее всего одна.

— Кто знал, что вы едете?

— Да практически никто. Хотя видел весь отряд. И по дороге могли видеть. Китайцы, например.

— Занятно. Не пугайтесь раньше времени, доктор, совпадения на войне случаются сплошь и рядом. Но я наведу справки. А пока разговор у меня к вам вот какой.

Он отодвинул стакан и разом сменил тон. Только что был радушный хозяин, и нет его. Передо мной сидел жандарм за работой.

— Донесли мне, Вадим Александрович, что вы у себя в отряде самогон гоните. Причем в промышленных, можно сказать, масштабах.

— Не самогон, господин подполковник. Ректификованный спирт из гаоляна. Очищенный, почти медицинский. Для дезинфекции, для операционной, для прочей медицины. Могу представить расходную книгу, у меня все записано. А откуда про мой, как вы говорите, самогон стало известно?

— Оттуда же, откуда мне известно про все остальное. Служба у меня такая, доктор, все про всех знать. Не обижайтесь. Про вас доносят исключительно хорошее, а это, поверьте, редкость. Книгу вашу оставьте себе. Меня не медицина ваша интересует, а химия. Точнее, градус. Знаете, что творится со спиртом на этой войне?

— Догадываюсь. Мне в лазарет вместо ректификата присылали разведенную дрянь.

— Вот. А теперь я вам расскажу, откуда дрянь берется. В Харбине, в ресторанах и кабаках, рекой льется чистейший медицинский спирт. Из него бодяжат для господ офицеров и купцов французские коньяки и ликеры, по безумной цене за бутылку. Этикетки печатают там же, в подвалах. Спирт казенный, интендантский, тот самый, что должен идти в госпитали и лазареты. А чтобы недостачи не было, в казенные бочки доливают воду или гонят сивуху из гнилого зерна. Спиртометр в приемной комиссии показывает норму, потому что комиссия своя. Бумаги чистые. А у вас в лазарете раны гноятся. Цепочка длинная, от станции до Харбина, и я ее потихоньку тяну по звену. Но лучше взять всех разом, с поличным. И тут, доктор, появляетесь вы со своим гаоляновым самогоном, то есть, извините, спиртом.

— Я не продаю спирт, если вы об этом.

— Я знаю! Поверьте, я вас ни в чем не обвиняю! А вот то, что вы не продаете спирт, хотелось бы исправить. — Он криво улыбнулся и подался вперед. — Продавать будете. Точнее, изображать, что продаете. Слушайте план. Мой агент выйдет на помощника корпусного интенданта. Человечек известный, хваткий и жадный. Агент ему шепнет, что в таком-то отряде гонят отменный самогон и приторговывают им по дешевке. Налево, мимо всяких книг.

— И зачем интенданту мой спирт? У него своего казенного вагоны.

— Затем, доктор, повторяю, что казенный он ворует, а дыру чем-то затыкать надо. Смотрите. Он сливает со станции чистый спирт на продажу в Харбин. В бочках недостача, и градус упал. Комиссия своя, но бывает всякое, внаглую подделать порой не удается. Значит, надо долить в бочки что-то крепкое, чтобы градус сошелся и спиртометр не выдал. Сивуха дешева, но воняет, человек носом почует. А ваш гаоляновый самогон почти чист. Дольют его, и никакая проба не подкопается. Для них ваш спирт находка. Дешевый, левый, без бумаг. Они клюнут, я вам говорю.

— Допустим, клюнули. Дальше?

— Дальше просто. Как только сделка состоится, деньги перейдут из рук в руки, мои люди сядут им на хвост. Мы не будем брать их сразу на сделке, боже упаси. Пусть везут ваш спирт, пусть доливают, пусть сливают казенный. Мы проследим весь путь. Кому сбывают, через кого возят, кто на станции подписывает, кто принимает. Всю цепочку, до последнего кабатчика. И тогда возьмем разом, с товаром, с деньгами и с бумагами. Вот такая, доктор, рыбалка. Ваш спирт наживка, перекупщики пескари, а где сидят щуки, надо будет узнать. И доказать, что они получают с этого.

Наживка, значит. Приятно узнать свое место в пищевой цепи.

Я помолчал, крутя стакан. Чай потихоньку остывал. Схема была хороша, врать не буду. Простая, злая, и главное, воры сами приносили улики. Но было в ней одно тонкое место, и обойти его я не мог.

— Я согласен. С одним условием.

— Условия… — Ракитин хмыкнул, но без злости. — Ну, извольте.

— Лихарев должен знать. Все, целиком. Втемную невозможно. И даже чтоб он половину знал, тоже. Иначе он мне верить перестанет, и как потом мне в отряде находиться.

— Экий вы, однако. Но успокойтесь. Разумеется, с его ведома. Мне ваш подполковник нужен не меньше вашего спирта. Сделка пойдет через отряд, без командира там никак. Я подготовлю ему бумагу, без подробностей, но за моей подписью. И на словах дополнительно передадите, что прошу содействия.

— Передам. Но скажу вам заранее, что он ответит. То же, что и всегда.

— А что он всегда говорит?

— Что интендантская братия не сама по себе. Что наверху у них все схвачено, и тянется это до Петербурга. Дернешь тут, отзовется там, и прихлопнут не вора, а того, кто полез. Лихарев мужик боевой, он японцев не боится. А вот этих опасается, и правильно делает. Мы от них зависим целиком. Захотят, и отряд останется без сухарей, без патронов, без бинтов. Все правильно, все по инструкции, и жаловаться некому. Нам с ними, как он выразился, еще зимовать.

Ракитин выслушал, кивнул. Потом встал, прошелся по фанзе, остановился у окна, спиной ко мне.

— Резонно, — сказал он. — Ваш подполковник умный человек, а умных среди строевых меньше, чем хотелось бы. Передайте ему вот что. Слово в слово, доктор. Если дело выгорит, я лично озабочусь, чтобы ваш отряд снабжали по высшему разряду. У меня после этой операции интендантское управление будет вот здесь. — Он сжал кулак. — Каждый из уцелевших будет знать, что его папка лежит у меня в столе. И каждый будет землю рыть, лишь бы я его не трогал. Захочу, вам бинты аэростатом возить станут. Даю слово жандарма!

Он рассмеялся.

— Знаю, что в армии оно котируется невысоко, но те, кто его получал, пока не жаловались.

Он повернулся от окна.

— И еще передайте. На всякий случай. Если кто из этой братии вздумает мстить отряду, пусть подполковник немедля даст мне знать. Я такую месть быстро оборачиваю в новое дело, у меня на этот счет опыт. Ну что, доктор. По рукам? — он усмехнулся.

Я тоже усмехнулся и встал. Мы ударили по рукам, по-настоящему. ладонь в ладонь, как на ярмарке. Подельники, черт побери. Мафия.

— К вам приедет покупатель. Как его узнать и как себя вести, получите инструкцию, скорее всего тем же порядком, через госпитальную почту. Спирта пока наготовьте, ведер под двадцать сверх вашей нужды. Чем больше, тем лучше. Найдется?

— Гаоляна тут на десять лет вперед. Будет.

— Вот и славно. И вот еще что, Вадим Александрович. Вы теперь без казаков за ворота ни ногой. Договорились? Вы мне нужны живой. Мертвых героев на этой войне и без вас хватает.

— Договорились.

Мы обсудили еще детали и решили, что для нашего мероприятия (играть роль ворующего из отряда спирт) лучше всего подойдет Стрижак. Ракитин слышал и о нем. Вопрос, согласится ли Стрижак… Да должен, наверное!

Молчаливый китаец отодвинул засов и выпустил меня, так и не сказав ни слова. Я вышел из переулка, проверился еще раз, для порядка, и зашагал к харчевне.

Казаки сидели красные, распаренные, довольные жизнью. Стол был заставлен пустыми корзинами. Санька здоровой рукой доедал лапшу из миски размером с тазик. Гончар при виде меня поднялся.

— Все чинно, ваше благородие. Как обещал. Чай, пампушки, прочая снедь. Хозяин, шельма, ханшин предлагал, для сугреву. Отказались.

— Молодцы. Хвалю. Теперь по коням. Дотемна надо выйти из гаоляна.

Расплатились с хозяином, тот кланялся до земли и совал чего-то на дорогу. Гончар взял, не отказываться же. Вышли, разобрали коней. Санька забрался в седло с одной руки, но залез сам и еще подмигнул мне, вот, мол, какие мы. Город все так же гудел, скрипел и ругался на разных языках, и ему было не до нас.

За окраиной ветер ударил в лицо. Холодный, степной. Впереди лежала дорога, версты зарослей и промерзшие окопы в конце. Гончар выслал одного казака вперед, сам поехал рядом со мной и время от времени поглядывал по сторонам.

— Дойдем засветло? — спросил я.

— Должны, ваше благородие. Кони отдохнули.