Глава 17

Гончар не соврал. Из гаоляна выбрались засветло, а к позициям подошли в ранних сумерках, когда над землянками уже тянуло печным дымом. Обратная дорога обошлась без сюрпризов. Никто в зарослях не сидел, никто не стрелял. После утренней засады такая тишина настораживала сама по себе, но дареному коню в зубы не смотрят. Немного ни к месту пословица, ну да ладно.

Коней сдали коноводам. Санька ушел к своим хвастаться, придерживая перевязанную руку, и я успел услышать начало: «А их шестеро, а нас…». К завтрашнему дню их в этом рассказе станет шестнадцать. А потом еще больше. Пусть. Заработал.

Я отряхнул шинель и пошел к Лихареву.

Он прогуливался по позициям. Увидев меня, без единого слова завел в свою землянку.

— Живой. Целый. — Он оглядел меня с ног до головы. — Уже неплохо. Садись, рассказывай. Про стрельбу можешь коротко, Гончар вперед тебя прибежал.

— Коротко про стрельбу. Шестеро, сидели у дороги, ждали, как я понимаю, какой-нибудь обоз. Взяли всех, у нас один поцарапанный. Кто навел, неизвестно. Хотя, может, ждали хоть кого-то. Ракитин обещал разобраться.

— Разберется он, как же. — Лихарев недоверчиво наморщил лоб. — Ладно. Давай главное.

Главное я выложил целиком, как и договаривались с Ракитиным. Про харбинские кабаки, где из казенного ректификата бодяжат французские коньяки. Про интендантов, которые воруют все, что плохо лежит (или даже хорошо). Про то, что мой спирт пойдет наживкой: им станут затыкать недостачу в казенных бочках, чтобы градус сходился. Про агента, который выведет покупателей на отряд. И про то, что брать никого сразу не будут, а сядут на хвост и проследят всю цепочку.

Лихарев слушал молча, только пальцы постукивали по столу. Дослушал, помолчал.

— Складно, — сказал он. — Складно и хитро. То есть как раз по этой публике. Ну а мы ему зачем? Пусть бы свои люди играли.

— Со своими не выйдет, как я понимаю. Нужно настоящее. Настоящий отряд, настоящий спирт, настоящий казак. Такое не проверишь и не подловишь. И еще он просил передать вам, что любую месть отряду он живо обернет в новое дело, опыт имеется.

— Даже аэростатом бинты обещал возить, — развел руками я. — Дал слово жандарма.

— Слово жандарма. — Лихарев хмыкнул без всякого веселья. — Дожили. Сидим в окопах и слову жандарма радуемся.

Он встал, прошелся по землянке.

— А деваться-то нам некуда, доктор. Откажем, и наживем врага похуже интендантской братии. Интендант ворует и трясется за собственную шкуру. С ним можно жить, повадки его известные. А жандарм копает. Обидится и начнет копать под нас. У любого отряда найдется что накопать, война все-таки, не парад. — Он остановился. — Да и не хочу я отказывать, вот в чем штука. Воры эти у меня вот где сидят. Пусть их берут, хоть жандармы, хоть черти, лишь бы взяли. Согласен я.

— Одно меня царапает, — добавил он, садясь. — Пока жандармы будут тянуть свою цепочку, наш спирт разойдется по кабакам. Настоящий, заметь. Мы своими руками нальем ворам товару.

— Разойдется, — согласился я. — Тут выбор простой. Или они торгуют моим спиртом три месяца и садятся всей цепочкой, или воруют казенный ректификат еще три года и не садятся никогда. Мой хотя бы не отрава, от него никто не ослепнет. Считайте это накладными расходами.

— Накладными расходами. — Лихарев покачал головой. — Слова-то какие ты знаешь, доктор. Тебе бы в интендантство, далеко бы пошел.

— Спасибо. Это худшее, что мне говорили в жизни.

Он коротко хохотнул, выглянул наружу, крикнул вестового и велел найти Стрижака. Потом вернулся за стол.

— Спросим его, а не прикажем, — сказал он. — Дело не строевое, приказом тут нельзя. Не захочет мараться, его право, неволить не стану.

Стрижак пришел скоро. Пригнулся под притолокой, сел на ящик, перевел глаза с меня на командира. Сразу понял, что разговор будет не про караулы и не про разведку.

— Дело к тебе, Матвей Кузьмич, — начал Лихарев. — Не приказ, сразу говорю. Хотим спросить, возьмешься ли. Доктор, излагай.

Я изложил коротко, без лишних имен. Жандармы ловят тех, кто сливает медицинский спирт из казенных бочек в харбинские кабаки. Нужен человек, который сыграет казака, приторговывающего отрядным спиртом на сторону. Покупателей к нему подведут. Дальше жандармы проследят, куда потечет спирт, и возьмут всю цепочку разом, с товаром и бумагами.

— То есть мне сыграть вора, — подытожил Стрижак.

— Вора и продавца. Разговаривать, торговаться, брать деньги. И так, чтобы поверили.

Я ждал чего угодно. Что задумается, что заупрямится, что спросит, не выйдет ли ему это боком. Стрижак откинул голову и захохотал.

— Бандита сыграть? Запросто! — Он вытер глаза. — Доктор, да что там играть-то. Я эту роль знаю! К тому же я своим китайцам спирт потихоньку таскаю.

Лихарев поднял бровь. Я тоже.

— Да не пугайтесь, тьфу на вас! — Стрижак замахал рукой. — Совсем чуть-чуть, пару бутылок, что для растирки шел. О такой мелочи и докладывать не стал. Китайцы захотели попробовать. А теперь просят побольше! Узнали, что доктор спирт варит, чистый. Говорят, не чета ихнему ханшину. Тот вонючий, а от докторского нутро радуется. Сулят мне за него и курей, и рассказы о японцах.

— И что ты? — спросил Лихарев.

— А ничего покуда. Вас спросить хотел, да все недосуг. — Он подался вперед, глаза заблестели. — А вот теперь и спрошу, раз такой разговор пошел. Мы ж им за сведения серебром платим. Ли этому, и прочим. А может, спиртом платить? Им спирт часто нужнее денег! Спирт сам себе цена… в Харбине выпить любят! А деньги… — он заговорщицки подмигнул, — деньги мы лучше на другое потратим?

Лихарев задумчиво нахмурился. Мысль ему, похоже, не то чтобы не понравилась. Скорее наоборот, и как раз это его смущало.

— Подумать можно, — осторожно сказал он. — Посчитать, прикинуть… Но давай сначала дело сделаем.

— Конечно-конечно, сначала дело! — Стрижак опять засмеялся. — Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородие. Сыграем так, что сами поверим.

Наутро я запустил производство на полную силу.

Ракитин просил спирта как можно больше, и я собирался дать столько, сколько потянет мой самоварный завод. Гаолян рубили две команды посменно. Зерно молотили, толкли, варили котел за котлом. Китайских брикетов еще оставалось, и я их не жалел. Бочки с брагой стояли у печей в два ряда, и их стерегли, как пороховой погреб.

Куб не остывал круглые сутки. Днем при нем дежурил кто-нибудь из толковых санитаров. Весь порядок люди уже выучили наизусть, только присматривай. Первая перегонка, отстой, слив с осадка, вторая перегонка и прочее. Головы в костер, без разговоров.

На второй день пришел Воздвиженский. Постоял, посмотрел на струйку из змеевика, на очередь бочек с брагой.

— Узкое место у вас, доктор, не брожение, а перегонка, — сказал он. — Куб один, а браги много. Пропускная способность, как у моста через ручей: с обеих сторон обоз, а въезд один.

— Знаю. Второй куб собрать не из чего. Медную трубку я уже один раз добыл, второго самовара у господ офицеров нет. Хотя надо было в городе поискать, что-то не подумал я.

— Самовара нет. — Он поправил очки. — А гильза есть. Если из гильзы вытянуть конус и раскатать… Впрочем, это долго. Проще иначе. Дров не жалейте и лед меняйте чаще, вот вам и вся модернизация. У вас змеевик к вечеру теплый, пар доходит недоохлажденный, половина обратно улетает.

Он оказался прав. Лед стали менять каждые два часа, огонь держали злее, и выход пошел заметно веселее. Артиллерист, а соображает в перегонке! Я ему так и сказал. Воздвиженский почему-то смутился и ушел к своим орудиям.

Заглянул и Лихарев. Обошел бочки, поднял крышку, понюхал, потрогал куб ладонью, как лоб больного.

— Завод, — сказал он. — Целый завод у меня в отряде.

Он покосился на глиняные обмазки, на трубку из самовара и махнул рукой. — Ладно. Сколько уже?

— К завтрашнему вечеру будет четыре бочки. Как просили.

— Быстро. — Он помолчал. — Даже как-то нехорошо, до чего быстро. Такими темпами нас с тобой после войны в акцизное ведомство возьмут. Обоих.

— Не возьмут. Мы для них слишком честные.

Лихарев хмыкнул и ушел, а я остался при кубе.

К исходу третьих суток в аптечной землянке выстроились четыре средних бочки. Литров двести. Чистый ректификат, прозрачный, крепкий, без сивушной вони. Капнешь на ладонь, испаряется мгновенно и холодит кожу. Хоть сейчас в операционную. Но, конечно, похуже все-таки настоящего.

Только пойдет он не туда, а свой лазаретный запас я отмерил заранее, в отдельную посуду. Мало ли как повернется игра.

Для интендантов мои двести литров подарок, какого им ни одна контора не сделает. Двести литров левого, чистого, безбумажного спирта. Ими можно долить казенные бочки и спокойно слить на сторону те же двести литров медицинского ректификата. Градус сойдется, спиртометр не пикнет, комиссия подпишет не глядя. А дальше Харбин. Разбавить до сорока, подкрасить жженым сахаром, разлить по бутылкам с французскими этикетками из подвальной типографии. Из двухсот литров выйдет с полтысячи литров «коньяка» и «ликера». В тыловых ресторанах, где бутылка идет по пять, по восемь, по десять рублей, это тысячи. Несколько тысяч рублей за одну сделку.

А раненый, у которого загноится шов, в эту арифметику не входит. Он проходит по другому ведомству.

Красивая схема, ничего не скажешь. Даже завидно, до чего просто. Одно утешение: на этот раз к бочкам привязана леска, и за удочкой сидит Ракитин.

На следующий день с почтой пришло письмо. Плотный конверт, знакомый мелкий почерк. Старший врач сводного госпиталя Петр Аркадьевич Гвоздев интересовался моим здоровьем и делами.

Писал Гвоздев о вещах сугубо медицинских. Спрашивал, договорился ли я с уважаемым Матвеем Кузьмичом насчет опытов, о которых мы условились. Одобрил ли программу господин заведующий. И готова ли партия лекарственного сырья, потому что интерес к ней в Харбине большой и откладывать нежелательно.

Перевод не требовался. Согласен ли Стрижак. Согласен ли Лихарев. Готов ли спирт.

Я ответил тем же языком. Опыты одобрены, Матвей Кузьмич согласен и полон рвения, сырья заготовлено двести литров, при надобности сделаю еще. Запечатал, отдал вестовому. Тот сунул конверт в сумку и уехал.

Новое письмо мне было короче и почти без маскировки. Гвоздев извещал, что консультация состоится сегодня в полночь, и описывал место. Брошенная фанза у сухой протоки, версты три к северу от старой кумирни, стоит на отшибе, одна, не ошибетесь. «Со мною будет человек, через которого станем действовать. Возьмите вашего сотрудника и образец сырья».

Лихарев прочитал, вернул листок.

— Началось, — сказал он. — Ну, с богом. Казаков возьми, двоих-троих. И это… Повнимательнее. А то может приедете, а там мертвый Ракитин и хунхузы вас ждут.

Выехали в одиннадцатом часу. Стрижак, я и двое казаков с Гончаром. Бутыль спирта лежала у меня в переметной суме, заткнутая и обвязанная тряпкой, чтобы не билась. Ночь стояла морозная, ясная, копыта стучали по промерзшей дороге громче, чем хотелось бы.

Фанзу нашли сразу. Черная коробка с провалившимся углом крыши, вокруг пустырь да камыш сухой протоки. У стены стояли две лошади.

Не доезжая, остановились. Гончар выслал двоих обойти фанзу кругом, подождал их условного свиста и только потом кивнул: чисто. Сам он с казаками остался в сотне шагов, растворился с ними в темноте. Мы со Стрижаком подъехали вдвоем.

Ракитин встретил нас в дверях. В полушубке без погон он сходил бы за подрядчика средней руки, если бы не выправка.

— Точны, господа. Люблю. Проходите.

Внутри на глиняном кане горел свечной огарок, прилепленный к черепку. У дальней стены, в тени, стоял второй человек. Лет сорока пяти, аккуратная бородка, добротная чуйка, картуз в руках. Похож на мелкого купца или приказчика при хорошем деле. Глаза цепкие, настороженные, и смотрели они на нас без всякой радости. Держался он как человек, которого сюда привели за шиворот. Скорее всего, так оно и было. Ракитин таких не уговаривает, а прижимает.

— Знакомьтесь, господа. Для нашего дела он Семен Ильич. Человек в интендантских кругах свой, торговый, ему верят. — Ракитин повел рукой в нашу сторону. — Доктор, Вадим Александрович. Матвей Стрижак, подъесаул, который будет продавать.

Семен Ильич поклонился одним подбородком и промолчал.

— Теперь по делу. — Ракитин сел на край кана. — Семен Ильич скажет покупателю, что давно понемногу берет спирт у знакомого казака из отряда. Брал тихо, для своей торговли, а теперь, так и быть, за долю сведет напрямую. Жадному человеку такое понятно и подозрений не вызывает: кто же отдает золотую жилу даром. Дальше торгуется и продает уже подъесаул. Сможешь?

— Запросто, ваше высокоблагородие. — Стрижак ухмыльнулся в бороду. — Торговаться умею, стрелять умею, врать умею. Все умею! Казак я или кто!

— Врать не увлекайся. Лучшая ложь короткая. Легенда простая: спирт докторский, ты берешь его для своих целей, осведомителей подкормить заместо денег. Подробностей сильно не выдумывай, на них и горят. Спросят, откуда столько, отвечай, что не их ума дело. Наглость в таком разговоре убедительнее любых объяснений.

— А цену какую просить?

— Хорошую. — Ракитин впервые за вечер усмехнулся. — Дешевый товар их спугнет вернее дорогого. Дешево отдают краденое, когда боятся. А ты не боишься, ты хозяин положения. Запрашивай смело, уступай со скрипом. Семен Ильич подскажет, где у них потолок.

Семен Ильич сдержанно кивнул.

— Ну, все ясно, — подытожил Ракитин. — Образец привезли?

Я достал бутыль. Семен Ильич ожил впервые за весь разговор. Он вынул пробку, понюхал горлышко. Наклонил бутыль, смочил палец, тронул языком. Подержал. Сплюнул в сторону.

— Хорош, — сказал он. Голос оказался тусклый, без выражения. — Почти чистый. Такой возьмут и еще попросят.

— Возьмут, — согласился Ракитин. — Дальше так. Ни доктора, ни, боже сохрани, командира на сделках быть не должно. Продает казак, ворует казак, все грехи на казаке. Вам, Вадим Александрович, отдельная просьба: сидите в лазарете и лечите. Ваша роль сыграна, дальше наша работа. Письмом извещу, когда выставлять товар.

— Понял. Не лезу.

— Вот и славно. Да, чуть не забыл. — Он понизил голос, хотя чужих тут не было. — По вашей засаде я справки навел. Не хунхузы. Двое из шестерых опознаны, оба терлись при харбинских скупщиках. Сидели наверняка по наводке, вопрос только, по чьей. Выясняю. Так что уговор прежний: в одиночку ни шагу.

Разъезжались по очереди, с промежутками. Семен Ильич сел в седло так, как садится человек, который предпочел бы никогда сюда не приезжать.

Новое письмо пришло через два дня и про делу там было совсем коротко. «Нынче ночью, там же. Товар весь».

К вечеру во дворе снаряжали телегу. Четыре бочки уложили, переложили гаоляновой соломой, укрыли брезентом. Стрижак взял двоих своих пластунов, из тех, что плавали за головой японского командира. Оба молчаливые, тертые, с лицами, по которым ничего не прочтешь. Он оглядел их и выдал инструкцию.

— Вы двое молчите. Что бы ни было, рта не раскрывать. Спросят, мычите что-нибудь. Говорить буду я. Ваше дело бочки ворочать и рожи делать разбойничьи. С этим, гляжу, справитесь.

Казаки ухмыльнулись. Телега скрипнула и утянулась в темноту, за ней шагом ушли верховые. Мне осталось то, что я умею хуже всего. Ждать.

Чтобы не сидеть без дела, я пошел в лазарет и устроил ночной обход, хотя очередь была не моя. Тифозные спали, температура у выздоравливающих держалась нормальная, Кузьма Лукич дремал в углу вполглаза, как старый кот. Придраться было не к чему, и это раздражало. Когда руки заняты, голова спокойна. А тут думаешь, что что может пойти не так, и находишь вариантов больше, чем хотелось бы. Стрижака могут проверять. Он может сказать что-то не так. Могут просто пырнуть ножом и забрать бочки даром.

Я перебрал все это раза три по кругу и заставил себя успокоиться. Повлиять уже все равно ни на что не сможешь.

У брошенной фанзы горел фонарь, прикрученный до самого малого огня. Телега стояла у стены, лошади дремали. Стрижак сидел на передке, грыз соломину и всем видом изображал человека, которому скучно и который приехал не по доброй воле, а за деньгами.

Покупатели опоздали на четверть часа. Сначала из темноты вынырнул одинокий верховой, объехал фанзу по широкому кругу, заглянул за угол, и только после этого свистнул своим. Осторожная публика. Подвода и трое верхом. Впереди Семен Ильич, за ним двое. Старший из двоих был толстый, в хорошей шубе, с сытым и недоверчивым лицом. Третий, возчик он или охрана, держался позади, и под полой у него угадывался обрез.

— Вот, — сказал Семен Ильич, кивая на телегу. — Матвей Кузьмич. Я говорил. Знакомы давно, человек надежный, я у него беру не первый месяц. Худого слова не скажу.

— Здорово живете, — лениво отозвался Стрижак. — Смотреть будете?

Толстый подошел, откинул брезент. Пробку у крайней бочки отбили, он зачерпнул жестяной кружкой, понюхал, посмотрел при свете фонаря. Потом плеснул на доску и поднес спичку. Огонь взялся сразу, синий, чистый, без желтизны.

— Не самый лучший, но и неплохой, — осторожно сказал толстый. — Где же такой берете, станичник?

— А то вы не знаете! — Стрижак засмеялся и выплюнул соломину. — Доктор у нас варит. Для лазарету. А я беру… для своих целей. У меня полномочия большие.

— А не хватится?

— А откуда ему знать, куда спирт ушел? Я взял, а дальше уже мое дело. Еще докторам не хватало подчиняться, хаха!

— Доктор-то что за человек? — спросил толстый как бы между делом.

— Доктор-то? — Стрижак поскреб бороду. — Доктор хороший, врать не стану. Режет и шьет знатно, солдатики на него молятся. А только чудной. Петербургский, что с него взять. Ходит гоголем, нос кверху, мы ему тут все грязь окопная. Мнит из себя. Чужой он, вот что я тебе скажу. Не наш. Я за него, ежели что, вступаться не стану. Наедет какая комиссия его спирт считать или еще чего, пусть сам выкручивается. Я ему в этом деле не помощник, и помощи своей не предложу, пусть хоть в ногах валяется.

Двое переглянулись. Ради этого они, похоже, и спрашивали. Казак себе на уме, доктора не любит, случись что, виноват доктор. Это хорошо.

— Сколько за все?

Стрижак назвал цену. Толстый покрутил головой.

— Побойся бога, станичник. За такие деньги я в Харбине…

— Вот и езжай в Харбин, — согласился Стрижак. — Только тамошний тебе сивухой в нос шибанет, а мой хоть архиерею подавай. Огонек-то видал? Синий! Ни одной желтой слезинки. Такого во всей Маньчжурии нет и не будет. Добавь, не скупись, товар того стоит.

Торговались долго и со вкусом. Стрижак спорил за каждый рубль, божился, ссылался на риск, на дорогу, на строгое начальство, скидывал по чуть-чуть и, судя по всему, получал от происходящего настоящее удовольствие. Он явно вошел во вкус.

Наконец-то сошлись. Толстый отсчитал серебро. Стрижак спрятал мешок за пазуху.

— А помногу возить сможешь? — спросил толстый, пряча пустой кошель. — Скажем, вдвое против нынешнего. И постоянно.

— Смогу. — Стрижак почесал бороду. — Доктор варит без продыху, у него этой браги, как у дурака махорки. Только говорю: товар такой, что залеживаться не станет, желающие найдутся и без вас.

— Не нужны желающие, — без выражения повторил толстый. — Мы все заберем. А на этих китайцев еще жандармы придут. Они тихо делать не умеют. У них все просто.

— И вот что еще скажу, — подобрел Стрижак. — Будете брать помногу и без канители, скину цену. Мне лишний раз мотаться радости мало. Деньги на земле не валяются, а спирт не вечный. Пока он есть, его продавать надо, а то война кончится, и куда я с ним.

— Война кончится, спирт останется, — усмехнулся плотный.

— Э, нет. Кончится война, кончится и доктор. Уедет в свой Петербург, диссертации писать. — Стрижак вдруг захохотал и хлопнул себя по колену. — Нет, ну умора же! Наш гаолян в Харбине под французский коньяк пойдет! Будут господа офицеры цедить да причмокивать: ах, какой букет, какой тонкий вкус, эдакое только во Франции умеют! А оно вот, из этой канавы! Хахаха!

Толстый сдержанно улыбнулся. Семен Ильич не улыбнулся вовсе.

Бочки перевалили на подводу. Казаки работали молча, только сопели, и рожи у них были именно бандитские. Подвода тронулась и уползла в темноту, верховые за ней. Семен Ильич уехал последним.

Стрижак посидел еще, послушал ночь. Никого. Он тронул лошадей.

Обратно пустая телега катилась легко. Стрижак ехал и посмеивался в бороду, сам с собой.

— Нет, это даже веселее, чем за головой японца плавать, — сказал он вслух. — Сиди себе, ври да деньги считай.

На позициях его ждали. У коновязи стояли Лихарев и доктор, оба так и не ложились. Стрижак спрыгнул и вытянулся с показной лихостью.

— Все чин чином, ваше высокоблагородие. Взяли все четыре бочки, сторговались, обещали еще приехать. Меня, кажись, зауважали. — Он полез за пазуху и вытащил мешочек с серебром. — Вот. Выручка.

Он подержал мешок на ладони, взвесил и посмотрел на него с насмешливой грустью.

— А может, нам чуть-чуть себе оставить?