Глава 3

Со стороны плотики — обыкновенный хлам, какого по Ляохэ плыло без счёта, но внутри каждого чернело пустое гнездо. Туда ляжет заряд, затем его замаскируют.

Воздвиженский занимался взрывчаткой.

Я заходил поглядеть, как у них идёт. Шло, в общем, неплохо. Они брали подрывные пироксилиновые шашки, складывали в плотную холщовую обмотку, обвязывали, обмазывали густой колесной мазью, чтоб вода не добралась, и получался ком пуда на два с лишним, тяжёлый, как чугунная гиря. Воздвиженский с трудом поднял один такой и остался доволен.

— Проломит, — сказал он. — Если ткнётся куда надо, проломит наверняка.

Из снарядной ударной трубки он вынул боёк с капсюлем, приладил к заряду, а спереди насадил решётку из тонких реек. Рейки торчали вперёд, в стороны, на пол-аршина дальше самого кома, и от них шла проволочка к чеке. Плот несёт бортом, усы первыми тычутся в железо, гнутся, дёргают проволоку, та выдёргивает чеку, боёк срывается и накалывает капсюль. Капсюль поджигает пироксилин. Простая механика, грубая, но в этом и достоинство. Чем меньше в такой штуке хитрых частей, тем меньше поводов ей отказать.

— Один боком пройдёт, другой в камыше застрянет, — говорил Воздвиженский, прилаживая усы к третьему заряду. — А пятый, глядишь, носом в борт. Хоть один из пяти. Больше не прошу.

— А если все мимо?

— Значит, не повезло, что сказать. Но очень жаль будет, если эти красавцы промахнутся.

Он театральным жестом показал на готовые заряды. Тёмные, мрачные, оплетённые верёвкой. От каждого торчала растопырка реек. Со стороны не разберёшь, что это и для чего, какой-то мусор, выловленный из реки, даже без маскировки камышом.

— Только вот что меня грызёт, — тихо сказал Воздвиженский. — Усы. На воде их водой и зальёт, чека разбухнет. Дерево есть дерево. Намокнет, и боёк не сорвётся.

— Так смажьте салом и чеку.

— Смазал уже всем чем можно. — Он вздохнул. — А всё одно не поручусь. Вода есть вода. Не угадаешь, на что она способна.

Ну, пусть сам разбирается. Артиллерийское и подрывное дело — его вотчина.

А моя — медицинская. Много что надо сделать, и первым на повестке стоял пенициллин.

У меня лежали раненые. Те, кого я вытащил в ту ночь, после штыковой и обстрела. Пахомов с зашитой кишкой, казак Лагута с дырой в бедре, ещё двое. И каждый из них держался лишь до того часа, когда под повязкой начнёт собираться гной. А он может начать. Тут не Петербург. Тут грязь, солончак. Рана может нагноиться сама собой, что с ней не делай.

С Лагутой это, возможно, уже начиналось. Я снял с его бедра повязку поглядеть и не обрадовался. Рану я оставил открытой, как и положено, затампонировал марлей с йодом, и пока она держалась чистой. Но края припухли, покраснели, и кожа вокруг стала горячее, чем надо. Казак морщился, когда я нажимал рядом с раной. Пока ничего страшного, обычное воспаление, такое идёт почти у всех. Но я знал, во что оно может перерасти. Сначала под марлей собирается гной, желтоватый, потом серый, потом зеленоватый и зловонный. А дальше по бедру вверх ползёт краснота. Человек начинает гореть, и спасти его можно уже только ножом, отняв ногу выше колена. А то и не спасти.

— Жжёт? — спросил я.

— Дёргает, ваше благородие.

— Терпи. Перевяжу.

Я сменил тампон, присыпал, замотал заново. Больше пока сделать было нечего. Зеленку я на такое тратить не стал, её мало, но самое главное, она тут без толку. Нужно другое.

Мне нужен пенициллин. Его надо выращивать. Примерно так, как я это делал в Петербурге.

Но этому были препятствия. И главное из них — холод.

Плесень растёт в тепле. Не в жаре, а в умеренном, постоянном тепле, градусов под двадцать пять, и держать его надо неделю, а то и полторы, без провалов. Но тепла тут не было нигде. В землянках с потолка дул ледяной сквозняк, печи из снарядных гильз грели только того, кто сидел вплотную. Поставить банки в такую землянку всё равно что выставить их на улицу. Простынут, плесень захиреет, и вся моя затея пойдёт прахом.

Значит, тепло надо сделать самому. Как — я уже знал. Натренировался на гаоляне, опыт получил.

— Антон Власьевич, мне нужна ещё одна землянка.

— Землянка. — Он искоса посмотрел на меня. — Так вроде ж сделали столько, сколько вы просили.

— Не под раненых. Особая. С тёплым полом. Для лекарств. Иначе нельзя.

Лихарёв тихо засмеялся. Смех у него вышел усталый.

— С тёплым полом, — повторил он. — Доктор, вы случайно еще и не строитель? Всех солдат в землекопов перевели.

— Перевёл, — согласился я. — Зато гаолян теперь горит, и вода кипячёная. Согласитесь, что выгодно.

Он кивнул. Возразить было нечего, и это его, кажется, забавляло.

— Ладно. Под что хоть землянка-то? Для каких лекарств?

— Есть у меня с собой одно средство, экспериментальное, из Парижа. Только что испытывать начали, в дело ещё толком не пошло. Но действует так, что от заражения крови вытаскивает человека, которого иначе хоронить. Его надо растить в тепле. Не вырастет, нечем мне будет серьезные раны лечить. Да и вообще, любая царапина здесь убить может.

Никакого Парижа, разумеется, тут не было, но так поверят мне быстрее. Париж звучит солидно. Париж внушает доверие. Что я могу поделать!

— Из Парижа, — сказал Лихарёв с уважением. — Ишь ты. Ну что сказать. Берите людей, ройте.

Рыли так же, что и траншеи для сушки гаоляна. Узкую длинную канаву под полом будущей землянки, с устьем для тяги с одного конца, как дымоход в блиндаже. Внутрь огонь, сверху земляной свод. Снизу идет тепло. Сверху уже сама землянка. Накат, гаолян, глина.

Солдаты, которые рыли, посматривали на меня косо. Я слышал, как один сказал другому вполголоса, не особенно таясь.

— Ишь, барин-доктор. Себе хоромы с тёплым полом ладит. Небось босыми пятками тут ходить хочет.

— Не для пяток, — сказал я громко, и тот вздрогнул, все-таки не ждал, что услышу. — Тут лекарство храниться будет. То самое, которым вас, дураков, случись что, отхаживать. Так что рой старательнее. Для своего здоровья роешь.

Он промолчал и продолжил копать. Не знаю уж, поверил или просто не захотел связываться.

Затем я зашел к Демину. С ним у нас уже была история, когда я в первую же ночь вытряхнул его из землянки, и он этого, понятно, не забыл. Но после того, как гаолян пошёл сушиться и котлы перестали стоять в дыму, Дёмин ко мне потеплел. Должно быть, кипяток и тепло перевесили обиду. Понял, что не ерунду я говорил. Здесь, на отшибе, всякий, кто облегчает жизнь, быстро делается своим. Да и в целом человек он вроде весьма здравомыслящий. Возможно в том, что отряд был более-менее обеспечен всем необходимым, была его заслуга.

— Картошка у вас есть? — спросил я с порога. Вот так, без предисловий. Пусть, черт побери, привыкают к моим необычным требованиям.

Дёмин поднял голову. Маленький, чистенький даже в этой грязи, с реденькими светлыми усиками, он в землянке держал такой порядок, будто она находилась во дворе какой-нибудь петербургской канцелярии.

— Картошка? — насмешливо изумился он. — Есть немного. А зачем вам картошка, позвольте спросить? Голодаете? Так и кроме картошки еда имеется… Неужто она ваше любимое блюдо, без которого вы никак? Не обижайтесь, но очень уж странный вопрос…

— Мне для дела. Картошки фунтов пять. И сахару. Или патоки, если есть.

— Сахар. — Дёмин поднял брови. Сахар тут был ценностью, чай с сахаром — чуть ли не единственная радость солдатской жизни, и просто так его не давали. — Сахару чересчур много выдать не могу, доктор, он под счётом. А на что он вам, если не секрет? Если для важного дела, тогда, конечно, какой разговор. Или вы очень любите сладкое? Говорят, оно полезно от нервов…

— Лекарство варить.

— Из картошки с сахаром⁈

— Из них самых.

Он встал, развел руками, пожал плечами. Дескать, что я могу сделать, только поверить. Не дать — настырный доктор пойдет к командиру, зачем доводить до этого.

Он посмотрел на меня так, как смотрели уже многие тут. С сомнением, но и с некоторой опаской. Но картошку я получил. И патоку тоже. Тёмную, густую, в жестянке. И сахар.

— Под отчёт спишу как порчу, — сказал он не то в шутку, не то всерьез. — Подмокла, мол. Только вы, доктор, если выйдет толк, мне после скажите, что это вообще такое. Любопытно, и очень.

— Скажу непременно, — ответил я, пожалев, что спросил про картошку, а не про дыни, на которых пенициллин растет еще лучше. Ну а вдруг у хозяйственного Демина где-то завалились. Шутка.

Картошку я принялся варить сразу. В чистом котле, который сам выскреб и обдал кипятком. Нарезал ее, не чистя — кожуру тоже в дело! — разварил в густой отвар, процедил через марлю. Всыпал сахар, добавил патоки, размешал. Вышла сладковатая мутная жижа, на вид дрянь дрянью, но плесени именно такое и надо. У нее вкус специфический, с человеческим совпадающий не очень. Сахар ей отличная пища, картофельный навар тоже. Чем гуще навар, тем сытнее. А насколько эстетично блюдо выглядит, ей неважно.

Банки я приготовил заранее. Пустые стеклянные баночки из-под армейских порошков и микстур, тридцать штук. Я их отмыл, выварил в кипятке подольше, чтоб издохло всё, что в них могло сидеть. Разлил по ним остывший до тёплого бульон, на палец не доливая до горла. Потом достал свои пробирки.

Их я вёз с самого Петербурга. Прокалённый на сковороде песок, в который вмешаны споры плесени, залитый сверху воском, чтоб ни капли сырости. Я растопил воск над свечой, выковырял пробку и петлёй подцепил несколько песчинок. На каждую банку по нескольку штук, не больше. Спорам много не надо, они своё возьмут. Песчинки тонули в бульоне, оседали на дно, и на каждой из них сидело то, ради чего я затеял все это.

Горлышки я заткнул ватой, плотным комком. Ваты здесь в избытке. Её в России наладили в конце 19 века, и в 1904 году она стала обычной.

Вата — хорошая штука, иногда незаменимая. Она дышит, пропускает воздух, который плесени нужен не меньше, чем сахар. Но держит снаружи пыль, копоть и прочее, чего в воздухе без меры. Закрой банку наглухо, и плесень задохнётся. Оставь открытой, в неё налезет постороннего, и вырастет не пенициллин, а что-то непонятное.

Я взял деревянный ящик из-под патронов. Изнутри выстелил его обрезками старой шинели, чтоб тепло не уходило. Как одеялом обернул. Поставил банки в этот ящик рядами, а ящик снёс в новую землянку и водрузил прямо на тёплую землю над дымоходом. Земля грела снизу, шинель держала тепло, и внутри ящика установилось то самое умеренное, постоянное тепло, что плесени и требовалось. Я подержал ладонь над банками. В самый раз. Не горячо, а тепло.

Дней через семь — десять на поверхности бульона нарастёт плёнка. Плотная, зеленовато-золотистая, бархатная на вид. А под ней жидкость пожелтеет. В эту-то жёлтую жидкость плесень и выделяет пенициллин. Тридцать банок. На отряд должно хватить.

Я закрыл землянку и пошёл к себе. Дело сделано, дальше плесень должна расти сама, без посторонней помощи. Ей спешить некуда, а мне есть.

Но тут появился фельдшер.

— Вадим Александрович. Вы велели раны спиртом обрабатывать. Не карболкой, а спиртом. Помню. Только давайте уж, может, по старинке, карболкой?

— Почему вдруг карболкой? Я же объяснял. Спирт ткань не так жжёт.

— Так-то оно так. Только спиртом не выйдет.

— Почему не выйдет⁈ — какие-то непонятные вещи я услышал.

— Да худой спирт привезли в этот раз. — Кузьма Лукич пожал плечами, спокойно, будто говорил о вещах самых обыкновенных. — Совсем плохой. Никуда не годится.

Я внимательно посмотрел на него.

— Что значит худой? Спирт не бывает плохим или хорошим. Он или спирт, или не спирт.

— Ну, жидкий больно. — Фельдшер пожал плечами снова, будто растолковывал ребенку что-то элементарное. — Илом от него тянет. В городе половину выпили, а из колодца иль канавы долили. Они всегда так бодяжат, мы привыкшие. Но в этот раз вовсе совесть потеряли. Почитай, одна вода осталась. Даже не щиплет язык.

Спирт внутрь я не употребляю, но знаю, что за язык он щипать должен.

— Покажи.

Он принес бутыль, заткнутую пробкой. Я вытащил ее и понюхал. Спирт должен ударить резко, до слёз. А вместо этого потянуло сивушным душком пополам с болотом. Нет, так спирт не пахнет.

Я налил немного в стеклянную мензурку и поднёс к лампе. Чистый спирт прозрачен, как слеза, сквозь него лампу видно без помехи. А тут жидкость отливала белёсым, мутноватым, и в толще её, если приглядеться, плавала пара мелких соринок. Точно, колодезную или речную воду долили, грязную, с илом. От этого и муть.

Но муть могла быть и от чего другого. Чтоб знать точно, есть надежный способ.

Я взял пару кристаллов марганцовки и бросил в мензурку. Будь там чистый спирт, кристаллы оседали бы медленно, расходясь фиолетовыми струйками, окрашивая жидкость понемногу, без скачка. Но тут произошло иначе. Жидкость вспыхнула фиолетовым на миг, тут же забурела, помутнела вся разом, и на дно посыпался ржавый, грязный осадок. Марганец бросился окислять всё то органическое, что нанесла с собой канавная вода. В чистом спирте окислять нечего, но тут ситуация совсем другая.

— Мда, — сказал я. — Вода с примесью спирта, а не наоборот. Этим раны протирать всё равно что из лужи.

Кузьма Лукич смотрел на бурую муть в мензурке с интересом.

— Хитро, ваше благородие. Я-то на язык пробую да на нос. А вы вон порошком.

— Давай карболку, — сказал я. — На этот раз. От такого спирта вреда больше, чем пользы, грязь в рану и нанесёшь. Но это я так не оставлю.

— Спирт у вас гнилой, — сказал я Демину, опять без предисловий. — Наполовину вода, и вода грязная.

Дёмин потёр переносицу. Видно было, что разговор ему не внове.

— Знаю, доктор. Сам ругался. Только что я сделаю? По дороге сюда все норовят украсть, а недостачу долить чем под рукой. Привозят, а в накладной всё чин чином, столько-то вёдер, печать казённая. Я принимаю по бумаге. А что там в бочке, поди докажи.

— Так напишите рапорт. Что принял разбавленное.

— Писал. — Дёмин усмехнулся, и усмешка вышла кислая. — Знаете, что мне ответили? Что спирт, мол, на месте расходуется не по назначению, а недостачу я списываю на других. То есть это я тут пью. С меня же и спрос. Доказать ничего нельзя, доктор. Спирт не деньги. Из пачки денег половину вынь, видно сразу. А из бочки отлей да долей, и не разберёшь, как что было.

Да, логично. Гнусно, но логично. Я постоял, подумал и пошёл к Лихарёву.

Тот слушал меня, тёр щетину ладонью и кивал, будто заранее знал каждое слово.

— Воруют, — сказал он, когда я кончил. — А что вы хотели.

— И что, так все и оставить?

— А что вы сделаете? — Лихарёв посмотрел на меня с любопытством. — Тут вся цепочка кормится, сверху донизу. Скажут, доктор сам казённое выпил, а теперь напраслину возводит.

— Я подумаю, что сделать. — сказал я.

— Подумайте. — Он хмыкнул. — Только неприятностей наживёте, больше ничего. Ну, а уж коли невтерпёж, вот что. Как наши в город поедут, за припасом, можете с ними. Попробуйте добиться правды. Заранее говорю, не выйдет. Но руки я вам не вяжу. Съездите, поглядите, как оно там устроено.

— Хорошо. Спасибо.

Съезжу, но это будет не сегодня.

Сегодня у нас другое первым номером.

Канонерка, черт бы ее побрал.

Вода с полудня пошла на подъём. К вечеру прилив поднимет её до нужной отметки. И тогда придёт он, японец на своей лодке. По тому же фарватеру, что и всегда, и встанет в той же яме, где его на отливе не положит на грунт. Надеюсь, мы все правильно рассчитали. Примерно одиннадцать минут от точки спуска до места.

Заряды ставили уже к вечеру, в зарослях. Воздвиженский с двумя своими артиллеристами осторожно укладывал их в гнёзда плотов. Усы выводил вперёд и притапливал, чтоб шли вровень с водой и тыкались в борт первыми. Сверху всё прикрывал камышом. Работал молча, очень старательно, прикусив губу. Очки то и дело сползали ему на кончик носа, а руки заняты, поправить нечем, и он водворял их обратно движением плеча.

— Готово, — сказал он наконец. — Теперь не дай бог самим зацепить. Усы на чеке рванёт от чего угодно. Хватит заряда ли канонерке — вопрос, но нам хватит точно.

— Несём аккуратно, — сказал я. — По одному.

Плоты потащили к воде, держа на вытянутых руках, обходя кочки. Стрижак со своими казаками шёл первым, выбирая дорогу потвёрже. Зубелин, вызвавшийся идти с нами, замыкал процессию. Я нёс и думал об одном, что если оступлюсь и приложу этот плот о землю, то от меня и от половины здесь присутствующих мало что останется. Мысль бодрила.

Залив дышал тяжело, бил по отмели мрачно и тупо. Вода стояла высоко, почти у самых валов. Луна вышла из-за туч. Не то чтобы стало светло, но все-таки.

Плоты сложили в камышах, чтоб не уплыли раньше срока. Спрятались рядом. Камыш над головой шуршал, скрывал нас с головой. За этим шорохом не слыхать было ничего, кроме моря.

Теперь только ждать.

Я нащупал кобуру с кольтом, проверил, на месте ли, и оставил руку на ней. Так спокойнее, когда железо под ладонью.

Лодка пришла, как по часам, и еще не остановившись, начала бить. Куда ложились снаряды, нам отсюда видно не было. Потом канонерка встала на своё место, в той самой водной яме, и принялась за работу, уже методично, без спешки, кладя снаряд за снарядом по позициям. Грохотало за спиной, земля вздрагивала, и видно было, как вдалеке поднимается дым.

— Пора, — тихо сказал Воздвиженский. — Пускаем.

Плоты столкнули в воду один за другим, с разными промежутками. Тёмная струя приняла их, повернула, потащила прочь от берега, к морю, к той яме, где стояла лодка и била по нашим. Я следил за ними, пока они не растворились в темноте. Пять тёмных комьев камыша поплыли туда, где их никто не ждал и где на них никто не станет смотреть. Камыш да коряга, дело житейское. Японец нагляделся на этот мусор за месяцы, ему и в голову ничего не придёт.

Теперь оставалось ждать. Прятаться, считать минуты и слушать, как лодка размеренно бьёт по позициям. Одна минута. Две. Воздвиженский рядом беззвучно шевелил губами, считал. Стрижак замер, не дыша, положив ладонь на камыш. Зубелин таращился в темноту, туда, где была вода.

Время тянулось мерзко. Так всегда перед развязкой, которую ты уже подготовил и от которой больше ничего не зависит. Сделано всё, что мог. Дальше за тебя решает течение и удача. Ткнётся ли хоть один плот носом в канонерку или все пять пройдут стороной.

Две минуты. Три.

И тут камыш слева зашуршал не от ветра.

Я скорее почувствовал это, чем услышал. Шорох был чужой, осторожный, какой даёт человек, старающийся идти тихо. Я замер. Рядом застыл Стрижак, и я увидел в темноте, как он достал револьвер.

Из камыша, шагах в десяти, проступили фигуры. Низкие, в круглых шапках, с винтовками. Они двигались к воде, осторожно, цепочкой, и шли прямо на нас. Японская разведка или снайпера забрались в камыши, чтобы в темноте зайти к нам с этой стороны. Но получилось так, что они наткнулись прямо на нашу группу.