Глава 22

С того дня Ростовцев стал смотреть на меня совершенно иначе.

Учить его оказалось легко. Голова у Евгения работала быстро, руки он имел хорошие, а главное — он умел молчать и смотреть. Это редкий дар. Половина беды с молодыми врачами в том, что они говорят, когда надо слушать, и лезут что-то делать, когда надо стоять и думать.

Я начал с угля.

— Смотрите, — сказал я и высыпал на лист бумаги горсть черного порошка. — Обычный аптечный уголь, толченый. От отравления им поят, знаете?

— Знаю. Считается устаревшим средством. Малодейственным.

— Правильно считается. Обычный уголь почти бесполезен. А вот этот работает.

Я развел в кружке немного синьки, вода густо подкрасилась. Потом сыпанул туда своего угля, того, что мы прокалили здесь, размешал и дал постоять. Через минуту слил через тряпку. В подставленную склянку потекла вода. Чистая, без единого следа синьки.

Ростовцев взял склянку, посмотрел на свет, поболтал.

— Куда делась краска?

— Осела на угле. Прилипла. Если уголь прокалить как следует, без воздуха, он весь изнутри делается дырчатый, как губка. Одна крупинка, а поверхности в ней с целую комнату. Все, что попадется, она на себя и цепляет. Яд, краску, гнилостную дрянь в кишке. При дизентерии, при отравлении даешь ложку такого угля на стакан воды, и он вытягивает отраву прежде, чем та всосется. Не панацея, но людей спасает.

— Интересно, — сказал он.

— Прокалили в горшке под крышкой, или в гильзе от снаряда. Я покажу как. Технология простая, любой кузнец сделает.

Он записал. Он очень многое педантично записывал в тетрадь. Так сказать, дополнительно к памяти.

Дальше пошла плесень.

Тут я знал, что будет труднее. Для образованного человека в двадцатом веке лечить гнойную рану гнилой мазью из банки выглядит как знахарство, тем более, для выпускника-отличника Академии. Но Ростовцев воспринял это нормально.

— Есть плесень, которая садится на хлеб, на дыни, — сказал я. — Особый ее род. Она выделяет вещество, которое убивает гноеродных микробов. Не всех, но многих. Мы эту плесень разводим на бульоне в банках, потом жидкость сцеживаем, фильтруем через марлю и вату, и получаем настой. Мутный, слабый, но гной он давит.

— На чем основано?

— На том, что микробы воюют между собой. Пастер это видел, Мечников про это писал. Один микроб не дает жить другому. Я всего лишь поставил это на службу. Называется микробный антагонизм, если вам нужно ученое слово для солидности.

Слово ему было нужно. С ним ему становилось спокойнее, как будто оно вставало между ним и знахарством стеной. Ну и пусть стоит. Мне не жалко.

Санитарной части я уделил времени больше, чем всему остальному. Ростовцев поначалу кривился: он хирург, его пять лет учили резать, а не контролировать сортиры. Но я его переупрямил простым счетом.

— Ваш скальпель спасает одного. Хлорная известь в отхожем месте спасает роту.

Он это принял. Не сразу, но тем не менее. И надо отдать ему должное, после этого стал сам гонять солдат мыть котлы, сам следил за кипячением воды, устроил за что-то разнос кашевару.

Разумеется, я показал ему трубку и мешок.

— Вот эта штука кладется в горло, — сказал я, показывая свою дыхательную трубку. — Когда человек без сознания и язык западает, дыхание перекрывается, и он тихо задыхается под наркозом, и никто этого не замечает. Трубку заводишь в трахею, и путь для воздуха открыт. А это, — я поднял дыхательный мешок, — это чтобы совсем дышать за него, если сам перестал. Завел трубку и качаешь, воздух идет в грудь.

Ростовцев взял мех, покачал, послушал, как хлопает клапан.

— Слышал о таком. В Петербурге разрешили этот способ. В Хирургическом обществе шли большие дискуссии, даже со скандалом. Жалею, что не попал на собрание, уезжал из города.

— Я обладатель привилегии на устройства, — последовал мой скромный ответ.

Ростовцев вытаращил на меня глаза.

— Вадим Александрович. Простите, если лезу не в свое дело. Где вы всему этому научились? Уголь, плесень, эта трубка, прочее. В Академии такого не дают. Нигде, черт побери, такого не дают! А вы Академию, я точно знаю, не кончали. Откуда?

Вот он, вопрос. Я ждал его давно. И ответа на него у меня нет, во всяком случае такого, который можно произнести вслух и не угодить в дом для умалишенных.

— Долгая история, Евгений Николаевич, — сказал я. — Как-нибудь потом.

— Понимаю, — ответил он, хотя конечно ничего не понимал.

Война напоминать о себе не переставала.

Обстрелы шли не каждую ночь, но регулярно. Прицельно стрелять в темноте японцы не могли, но то и дело пули кого-то доставали. Их потери от ответного огня должны быть гораздо больше, но японцев это не останавливало. Ходили слухи о предстоящей большой атаке. Дескать, раньше примерно так японцы и делали — прощупывали, а потом шли уже по серьезному, толпой.

Отряд сидел перед зарослями гаоляна. Пройти по нему было легко. Выбраться из него — тоже.

Проволоку мы, конечно, давно натянули. Как все ее сейчас натягивают: колючка в три ряда на колышках, вдоль всего фронта. Но толку от нее выходило немного. Унтер показывал мне, что японец с этой проволокой делает. Ножницы — и она перекушена, ряд обвис, проход готов. А то и проще: накинул сверху шинель, толстую ткань, доску, положил на колючки, и перебрался. Прямой ряд проволоки — это забор для скотины, а не преграда для обученного человека.

Надо было что-то придумать.

Я сел к столу и стал чертить. Это целая наука о том, как удержать позицию против пехоты. Наука страшная, оплаченная миллионами жизней в окопах. Я кое-что об этом помнил.

Первым делом проволока.

Прямой ряд никуда не годится. Он беззащитен перед ножницами. А если ту же самую колючку свить в трубу? В большую пружину, цилиндром, виток к витку, да так, чтобы витки держались друг за друга и не расходились? Тогда ее уже не перекусишь в одном месте: перережешь виток, а пружина цела, соседние держат. Не накинешь шинель: провалится внутрь, между кольцами. А человек, который в темноте ткнется в такую спираль и попробует выпутаться, только глубже в ней завязнет, потому что чем сильнее рвешься, тем крепче колючки в тебя вцепляются.

Я помнил, как эти спирали делают. Дело абсолютно нехитрое. Нужен бочонок, колючая проволока, гладкая проволока для скрепления и крепкие руки. И все!

С чертежом я пошел к Лихареву.

Он сидел в штабной землянке, курил и был не в духе — с утра пришла бумага из штаба отряда, требовали чего-то, что дать было нельзя. Я разложил перед ним свой рисунок.

— Это что? — спросил он, глядя на кривой цилиндр из спиралей.

— Проволочное заграждение, Антон Власьевич. Только правильное.

Я объяснил. Про пружину, про то, что ее не перекусишь и шинелью не накроешь. Про то, что раскатать такие цилиндры можно прямо в камышах перед позициями, в два-три ряда. Тогда всякий, кто полезет, застрянет в них с шумом на всю округу. А ночью нам, в принципе, только того и надо. Тогда пулеметы добавят еще шуму.

Лихарев слушал. Он вообще привык к тому, что я предлагаю всякие странные вещи. Относился к этому философски: непонятно, но любопытно.

К тому же они часто бывали полезны, это надо признать.

— И ты говоришь, это просто сделать? — спросил он наконец.

— Еще проще, чем канонерку утопить, — хмыкнул я. — Нужна колючая проволока, ее у нас в запасе уйма, и гладкая проволока, чтобы витки скреплять. С ней посложнее. И дайте мне десяток-другой солдат, у которых руки не из того места растут, откуда у большинства, и через несколько дней я вам оплету все позиции.

— Гладкую проволоку где взять?

— А ее тут кругом много валяется. — Я уже думал об этом. — Связисты много линий бросили. Тянут телефон и телеграф на передовую, а как отступление или обстрел, провода брошены. Лежит эта нитка по кустам, для связи негодная, а для моего дела в самый раз. Плюс старые китайские линии есть, заброшенные. Плюс те столбы, что хунхузы да японцы валили или провод срезали — там ее ее тьма. Послать людей собрать, и натаскают очень много.

Лихарев подумал. Потом ткнул пальцем в чертеж.

— Стрижака бери. Он в округе тут все знает. И Воздвиженского попроси, у него в батарее народ рукастый, и инструмент всякий есть.

За дело взялись наутро.

Казаки оказались понятливые. Я показал одному, как вяжется спираль, и дальше можно было не объяснять. Я немного побаивался, что скажут — «это не наше, нам шашку и рубить врага», но нет. Военное дело им было интересно.

Работали так. Взяли бочонок, вкопали в землю два столба и укрепили его между ними на манер вертела, чтобы вращался. Двое казаков, обмотав руки брезентом от колючек, брали катушку и наматывали проволоку на бочонок виток к витку. Крутили бочонок, и колючка ложилась тугой пружиной, виток к витку. Потом начиналось главное, то самое, ради чего вся затея.

Пока пружина сидела на бочонке и держала форму, соседние витки надо было скрепить между собой, чтобы после снятия они не расползлись. Тут и шла в ход собранная гладкая проволока. Казак брал пассатижи, подхватывал кусок гладкой нитки и скручивал первый виток со вторым, второй с третьим, дальше по всей длине. Скрепляли не сплошь, а через промежуток, и главное — вразнобой, в шахматном порядке. Один ряд скруток пускали поверху, следующий сбоку, третий снизу, чтобы пружина держалась со всех сторон и не проседала. Я показал это один раз, старший из казаков, рябой дядька по фамилии Опанасенко, кивнул, повторил и сказал:

— Это как бочку набивают, ваше благородие. Обручами, чтоб клепка не разъехалась. Понятное дело.

Понятное так понятное.

Когда витки скрепили по всей длине, пружину стягивали с торца, как снимают кольцо с пальца. Она сходила плотным цилиндром и держала форму сама. Ее оттаскивали в сторону, а бочонок был готов под следующую. Готовую спираль можно было катить, как обруч, растягивать гармошкой втрое против ее длины и раскладывать где надо.

Провод собирали тем временем другие. Казаки и солдаты ушли проверять местность вдоль старых линий и натаскали столько спутанной проволоки, что хватило с запасом. Приволокли даже целый поваленный столб с намотанным на нем клубком — где-то его свалили не то хунхузы, не то японцы, провод срезали, а смотать поленились. Нам это на счастье. Проволоку эту разбирали, распрямляли, рубили на куски нужной длины, и она шла в дело.

Дня через три перед позициями лежали первые готовые цилиндры. Мы вынесли их в гаолян ночью, при луне, чтобы японец не разглядел, что мы затеваем. Раскатали в два ряда вдоль всего фронта, растянули, сцепили между собой концами, притоптали к земле кольями. Теперь тут стояла стена, которую так просто не пройдешь.

Но одной проволоки мне было мало. Она далеко не панацея.

Обычный хирургический шелк.

Он у меня был, его привозили обозом в мотках, для швов. Тонкий, крепкий. Японский солдат, а тем более диверсант в темноте кое-что видит. Веревку, шпагат, и тем более саперную проволоку — она блестит. Но тонкую шелковую нить, натянутую в траве у самой голени, не разглядит никто.

Пожертвовать пришлось несколькими катушками.

Дальше нужно что-то, что даст знать, когда нить заденут. Колокольчиков у нас не водилось, тем более звенеть на весь гаолян или камыш от каждого порыва ветра — нехорошо.

Я взял горсть винтовочных патронов и вытащил из них капсюли. Это несложно. Маленькая латунная чашечка с гремучим составом, та, по которой бьет боек. Стукни по ней — хлопнет. В тихую ночь очень даже слышно. А если под каждый капсюль подвести пружинку с бойком и связать этот боек с натянутой нитью? Тогда стоит человеку задеть шелк, боек срывается, бьет по капсюлю, и бабах.

Возни с этими растяжками вышло много. Мы с Воздвиженским полдня сидели, приспосабливая бойки, он в этом деле понимал больше меня. Наделали десятка два таких «сигнализаций». Ночью пластуны вынесли их в камыш и гаолян и расставили перед спиралью, натянув шелк на пару ладоней от земли, где его не видно и где нога зацепит вернее всего.

Теперь оставалось еще кое-что.

Нужен удар по площади, разом, широким веером, направленный туда, откуда пойдет атака.

Материал — под рукой. У Воздвиженского в батарее скопились пустые латунные гильзы от трехдюймовых снарядов, и еще у нас были прочные жестяные ведра. Начинка: обрезки гвоздей, куски проволоки, железо, любой металлический хлам, который только нашелся.

Устройство было проще некуда. В гильзу или ведро на дно клали заряд пороха. Сверху плотно засыпали железо. К пороху выводили запальный шнур. Готовую банку вкапывали в землю под наклоном, открытым концом наружу, в сторону зарослей, и маскировали, чтобы не видно. Наведешь ее раструбом на предполагаемое направление атаки, и она ударит всем содержимым по вееру, шагов на полсотни, скосив все живое на этом пути.

Дежурному оставалось в нужный момент поджечь шнур. Дернул, поднес спичку — и в заросли уходит сплошная стена железа.

— Это же картечница получается, — сказал Воздвиженский. — Только неподвижная. Одноразовая картечница в ведре.

— Именно. Дешево и сердито. Одну штуку разрядил, вкопал следующую.

Мы наделали таких банок с десяток и вкопали их вдоль всего фронта, наведя раструбами в сторону врага. Шнуры вывели в окоп.

Провозились со всем этим хозяйством несколько дней. Спираль, растяжки, банки в бруствере. Я валился с ног, но фронт наш стал не тот, что прежде. Снаружи все то же: землянки, вал, гаолян. А внутри зарослей теперь пряталась стена из колючей пружины, невидимые шелковые нити со сторожками. А еще дальше, десяток жестяных банок, готовых выстрелить железом.

Японцы, конечно, видели нашу возню. Заметили проволоку. Даже может поняли, что в гаоляне теперь нити. Насчет картечниц — не знаю, эта штука не очень понятная, если смотреть издалека. Но все равно, до конца эффективность нововведений была для них неясна. Наверняка прикидывали, как преодолевать проволоку, но по-настоящему узнать, что работает, а что нет, можно только в бою.

Через несколько дней они все-таки полезли. Погнали командиры солдат вперед.

Ночью я не спал. Не спалось. То ли от усталости, то ли еще из-за чего-то. Забегался. Лежал, дремал, и услышал хлопок в гаоляне. Капсюль? Мой сторожок сработал?

Я вскочил. Сон слетел мгновенно.

Не успел я натянуть сапоги, как началось по настоящему. Треск, крики. Похоже, кто-то все-таки запутался в проволоке.

С поста ударил один выстрел, за ним второй, а потом пулемет.

Наши открыли огонь по тому месту, откуда шел шум. Японцы ответили — из темноты захлопали их винтовки, засвистели пули над бруствером.

Затем полыхнуло. Картечница. В гаолян ушел веер железа. Гвозди, обрезки, все разом. Широким снопом на полсотни шагов. В ответ — жуткие крики боли. Попали.

Еще один взрыв, и новая порция железа ушла в заросли. Снова крики.

Слева хлопнула третья банка. Опять железный веер, опять крик.

Японцы поняли, что дело плохо, и покатились назад. По ним продолжали стрелять. Ушли наверняка не все.

Все закончилось быстро. Несколько минут, и все. Стрельба стихла, только изредка кто-то из дежурных посылал пулю, если видел какое-то шевеление.

Я стоял в окопе, прижавшись к стенке, с кольтом в руке, и слушал, как прекращается бой. Стрелять мне так и не пришлось, до меня никто не добрался, и слава богу. Лихарев велел беречься, я обещание почти сдержал. Из окопа не вылез.

Он прошел вдоль вала, пригибаясь, проверяя посты.

— Все целы? — окликнул он.

— Все, ваше благородие! — отозвались с постов, один за другим. — Целы!

Появился Стрижак, дошел до меня, глянул на кольт в моей руке, хмыкнул.

— Живой, доктор?

— Живой. И, кажется, без работы остался. Некого латать.

— Это ты верно подметил. — Он оскалился в темноте. — Своих латать некого. А ихних, поди, в гаоляне тьма валяется.