Глава 6

— Лодки нам не нужны. В этом вся хитрость.

Стрижак и Лихарёв повернулись ко мне. Один с надеждой, другой с недоверием. Воздвиженский поправил очки и подался вперёд. Любопытно, похоже стало.

— Вспомните плоты, — начал я. — Те, с минами. Как они шли. Течение само их несло, а японец на них и не глянул. Мусор и мусор, камыш оторвался, плывёт себе. За месяцы по Ляохэ этой дряни проплыло столько, что часовому и в голову не придёт присматриваться к каждой кочке.

— Так то мина, — сказал Стрижак. — Ей холодно и мокро не бывает. А тут человека надо доставить, живого.

— Человека и доставим. Только не на плоту. На плоту человек не усидит, перевернёт да потонет. Плот маленький, а пластуны у тебя вон какие лбы.

— Ну так и я про то.

— А ты не сажай его сверху. Пусти его в воду.

Лихарёв поднял бровь. Стрижак нахмурился, не сразу понимая, к чему я клоню.

— Смотри. Человек лежит в воде почти весь, по горло. Наружу торчит одна голова да руки. А держится он за такой же камышовый плот, только без мины. Плоту всего дел — придержать башку над водой да оружие. Такой груз он выдержит, ему много не надо. Со стороны это будет всё тот же клок камыша, что несёт течением. Ни лодки, ни весла, ни силуэта. Кочка и кочка.

— В воде? — Стрижак хмыкнул. — Да человек в этой воде околеет минуту. Она ледяная. Не дойдёт, судорога сведёт, и поминай как звали.

— Не околеет, если сделать так, чтоб вода его не достала. Наденем на него костюм, — продолжил я. — Из брезента, из парусины, из чехлов, чем вы пушки от дождя укрываете, всё сгодится. Костюм глухой, до шеи, с рукавами и капюшоном, с варежками, и наглухо промазанный, чтоб не пропускал ни капли. Человек внутрь под брезент нацепит всё тёплое, что найдётся. Тепло от тела никуда не денется.

Я говорил, а сам уже представлял это. Брезентовые штаны-чулки до шеи, глухие и просмолённые. Что-то среднее между рыбацкими сапогами и водолазным снаряжением, только гораздо примитивнее. Водяной костюм армейский, образца 1904 года. Можно так назвать.

Воздвиженский снял очки.

— Термос, — сказал он тихо. — Вы про термос говорите, доктор. Я слышал это слово, его немцы недавно придумали. Стеклянная колба, а снаружи защитный чехол. Так и у нас. Одежда, а снаружи непромокаемое. Верно ведь?

— Верно. Только термос этот на ногах носить придётся, и грести в нём час, если не два — три.

Лихарёв слушал, тёр щетину, молчал. Потом задумчиво сделал несколько шагов и вернулся.

— А если протечёт? — спросил он наконец. — Где-нибудь по шву. Зальётся студёной водой, ноги сведёт, и человек ко дну.

— Значит, шить надо так, чтоб не протекло. И проверить каждый костюм, прежде чем пускать. Водой окатить, залезть в реку у берега. Хорошо проверить.

— Занятно, — сказал Воздвиженский. Он уже загорелся, я видел. — Занятно и просто. А поверх лица чем прикроем? Голова-то торчит. Часовой в бинокль разглядит белое пятно.

— Лица вымажем, — ответил Стрижак. — Это дело известное. И камыш на плотик навяжем погуще, чтоб голову спрятать. Издали ничего не разберёшь. Плывёт себе куча камыша, а под ней глаза. Наган в чехол, промасленный, глухой. Снимем чехол у берега, перед самым делом. Патрон в нагане воды не особо боится. Но всё же лишний раз мочить ни к чему.

— А потом как? — спросил Зубелин.

— Просто. На берег выбрались, костюм с себя долой, тут же, в камышах. В нём по суше точно не походишь. Бросить у воды, дело сделать, вернуться, снова надеть. Лапы мягкие снизу пришить, чтоб из воды вылезти, в ил не увязнуть, и одежу эту не порвать, — ответил Стрижак. — Мне все уже понятно!

Стало опять тихо. Стрижак смотрел на меня, потом на Лихарёва, потом опять на меня.

— Мать честная, — сказал Зубелин. — Да ведь и правда. С воды нас так и так ждать не станут. А тут и вовсе не человек плывёт, а куст. Такое можно часто делать, не только чтоб того японца уконтропупить.

— Погоди радоваться, — осадил его Лихарёв. — Сперва сшить, потом проверить, а после уж скалиться будешь.

Он ещё походил, подумал. Потом махнул рукой.

— Хорошо. Попробуем. Шейте свои костюмы, доктор, раз выдумали. И вот ещё что. — Он повернулся к Воздвиженскому. — Аркадий Игнатьевич, глушителей надо теперь не один, а пять. По штуке на человека, кто пойдёт. Они нам ещё не раз пригодится, не в этом деле, так в другом. Вы теперь знаете, как их клепать. Вот и давайте.

— Сделаю, — кивнул Воздвиженский. — Тут дело привычное уже. Гильзы латунные у нас есть.

На том и порешили.

К шитью приступили быстро. Место выбрали поодаль, всем видеть не надо, чем мы тут занимаемся, и работа закипела. Казаки натаскали парусины и брезентовых чехлов, тех самых, что укрывают орудия да зарядные ящики от сырости. Брезент был тяжёлый. Резали его на глаз, без всякой выкройки, не по фигуре. Не в модном магазине все-таки мы. Кроили огромные мешки-чулки, широченные, чтоб влезли поверх тёплой одежды. Снизу нашивали мягкие глухие лапы вместо ступней, чтоб можно было ступать по илистому дну и не порвать при этом брезент об коряги.

Шили в два ряда, стежок к стежку, толстыми трехгранными иглами. Хорошо, что те были. Шло тяжело. Брезент — штука очень прочная. Ругань вполголоса не прекращалась. Вместо наперстка — кожаная полоса, надетая на ладонь, с металлической бляшкой посредине. Ей упирались в ушко иглы и вдавливали её в брезент. Самые тяжелые места (где «лапа» подошвы в несколько слоев) протыкали шилом, а затем крючком протягивали нить насквозь.

Оказывается, человека зашивать не так уж и сложно, мрачно про себя шутил я. Кожа у него, к счастью, не такая прочная, как брезент.

Вслух этого не произносил. Услышат, покрутят пальцем у виска все, даже офицеры.

Но главным делом была не кройка и не шитьё. Надо запечатать швы! Тут любая микроскопическая дырка, любой непромазанный стежок мог стоить жизни. В котелках на огне растапливали адскую смесь — сало, деготь, воск. Всё это плавили вместе, помешивали, и полз такой смрад, что глаза слезились. Горячим варевом густо промазывали каждый шов, потом весь брезент целиком, изнутри и снаружи. Втирали жир до тех пор, пока брезент не начинал лосниться. Казаки морщились, отплёвывались, но терпели. Дело того стоило.

— Ну и запах, — сказал один, отворачивая нос. — Хуже, чем в дёгтярне.

— Зато сухой будешь, — буркнул Стрижак, который работал наравне со всеми. — Мажь давай, не отлынивай.

Кто-то приспособил старую малярную кисть, кто-то работал прямо ладонью, обмотанной тряпкой. Скоро руки у всех были в жиру по локоть. Зато брезент вроде выходил непромокаемый.

Я следил, чтоб промазывали на совесть, не халтурили, не оставляли сухих мест по швам.

— Брезент вас от воды бережёт, — объяснял я. — Мокрыми, дай бог, не будете. Но вода и через сухой брезент выстудит вас до костей, если под ним ничего не надето. Тепло держит не брезент, а воздух. Значит, под низ надевайте всё самое тёплое, что есть. Ватные штаны и портянок, сколько влезет, только чтоб ноге не тесно было. Вот в этом тепле и продержитесь.

Первый костюм проверять взялись тут же, не откладывая. Один казак залез в него и стоял в этом мешке, как гриб, руки в стороны. Глядел по сторонам смешно и растерянно. Его начали обливать водой — так, чтоб голову не зацепить. Вроде сухо.

Стрижак довольно оскалился.

— Сухой! — сказал он. — Ей-богу, сухой! Ты глянь, доктор, брезент ни капли не пропустил!

— Это хорошо — сказал я. — Но теперь к воде пойдём, там проверим по-настоящему. Ведро — это не залив.

Туда пошли под вечер, когда стемнело настолько, чтоб нас особо не разглядеть. Казак залез в воду по грудь, постоял несколько минут, потоптался по дну своими мягкими лапами. Вылез. Посмотрели, пощупали изнутри — сухо. И не холодно ему было. Правда, стоял всего несколько минут, а вода имеет привычку просачиваться.

— Жить можно, — повторил я. — Вот и славно.

Пока шили остальные костюмы, другая группа казаков занималась плотами. Ну тут дело было простое, привычное. Из речного камыша вязали подковой, разомкнутым кольцом плоские снопы, чтоб пловец мог просунуть голову и лечь на камыш предплечьями. Держать такому плотику надо всего ничего. Тело в воде, а плот только придерживает голову с оружием да прячет лицо. Со стороны выходил всё тот же обрывок камыша, оторвавшийся от берега и плывущий по своей надобности. Ничего живого, ничего опасного.

Оружие готовили отдельно. Воздвиженский со своими молодцами клепал глушители, все пять, точь-в-точь как первый, только теперь дело шло быстрее, руку набили. Латунные трубки, шайбы, резиновые прокладки от стерилизатора, войлок с солидолом. Наганы в отряде были. Для боя в гаоляне они гораздо удобнее винтовок. Еще лучше бы подошли какие-нибудь револьверы на манер моего, с тяжелой пулей, чтоб вблизи валило наповал, но генералы во всех армиях лучше всего готовятся к прошлым битвам. Этого, наверное, не изменить.

Одежда вышла, прямо скажем, не самая красивая, но красота здесь без надобности. Надо, чтоб человек добрался до того берега сухим и тёплым, сделал то, что нужно и вернулся. Остальное абсолютно неважно.

Все готово. Группа вышла к берегу реки. Четверо казаков и Стрижак стали переодеваться.

Зрелище вышло фантасмагорическое. Казаки влезали в блестящие от жира и дёгтя бесформенные мешки с капюшонами, намазали лица черным. Стали какими-то водными демонами, иначе не скажешь. Кто не знает, что происходит здесь, увидит и убежит.

Пластуны вошли в воду. Каждый лёг грудью на свой плот, положил сверху руки, спрятанные в промасленную ткань наганы с огромными трубками-глушителями и тихо оттолкнулся от дна. Для гребли у них были маленькие деревянные весла.

Я стоял на берегу и смотрел, как в ночной туман, один за другим, уплывают несколько маленьких камышовых кочек. Ни лиц, ни тел. Ни всплеска. Течение приняло их, повернуло, потащило вдоль берега, к устью, туда, где спал в чужой богатой фанзе человек, гонявший японских крестьян умирать и убивать нас. Кочки растаяли в тумане, и залив снова сделался пустым и чёрным.

Мы отошли в камыш. Ждать предстояло долго. Воздвиженский вытащил часы, глянул на стрелки, спрятал обратно. Говорить было не о чем, и мы молчали. С воды тянуло стужей, шинель не грела. Оставалось ждать и надеяться.

Пятеро казаков скользили по чёрной глади залива. Они лежали животами на крохотных камышовых плотиках, скреплённых верёвками, и гребли руками. Тихо, чтоб не плеснуть. Холодная вода обжимала брезентовые мешки, давила на ноги, стужа потихоньку пробиралась внутрь. Но все терпели. Деваться было некуда.

Над заливом стояла тишина. Ни огонька, ни голоса, только где-то далеко, за отмелью, охала волна.

Над водой раздалось низкое гортанное кряканье. Коротко, с хрипотцой. Через секунду правее отозвалось такое же, потом ещё, и ещё. Крик морской чернети на ночной воде. Пластуны Стрижака подражали птице так, что ни один охотник не отличит. Сигнал простой. Всё в порядке, все целы, идём дальше.

Плыли долго. Залив здесь широкий, а грести приходилось тихо, чтоб не выдать себя плеском. Пальцы мерзли. Им доставалось больше всего, они коченели в ледяной воде, деревенели, и каждый гребок давался тяжелее прежнего. Стрижак держал направление по тёмной кромке камыша и шёл первым. Остальные тянулись за ним. Не кучей, а вразброс, как плывет по реке настоящий мусор. Один плотик забирал вправо, другой отставал, третий отставал совсем. Никакого строя, никакого умысла. Несёт течением мусор, и только. Рядом было много такого же.

Спустя время плотики замерли в камышах у берега. Стрижак поднял бинокль, вытер стекло, вгляделся. В лунном свете проступила богатая китайская фанза. Похоже, та самая, о которой говорил пленный. Она одна тут, не ошибешься. Высокая глинобитная ограда, изогнутая черепичная крыша — знак достатка прежнего хозяина. Во дворе горела жаровня, её красноватый отсвет ложился на стену. У ворот и на тропе к воде топтались двое часовых с винтовками. Они кутались в шинели с меховыми воротниками. Им было холодно.

Один притопывал на месте, грел ноги. Второй привалился к столбу ворот и, кажется, дремал стоя. Изнутри фанзы не доносилось ни звука. Батальон ночевал в землянках и окопах, а тут, у самой воды, было тихо и пусто, если не считать этих двоих да того, кто спал за глинобитной стеной.

Из воды поднялись фигуры. Медленно, беззвучно, огромные и бесформенные, блестящие от обмазки, они вставали из чёрной воды, как водяные лешие из сказок. Казаки стянули с себя костюмы прямо у кромки, оставили их в камышах и сразу сделались лёгкими и быстрыми.

Прячась в тенях, они двинулись к фанзе.

Стрижак поднял наган с тяжёлой латунной трубкой на конце. Прицелился в затылок под меховым воротником. Короткий глухой хлопок. В нос ударило порохом и горелым медицинским каучуком. Часовой у ворот осел, будто ноги под ним подломились. Второй пластун в тот же миг снял второго, у тропы. Казаки подбежали, наклонились и добили кинжалами. Чтоб наверняка. Так надёжнее.

Двое остались страховать у ворот. Остальные во главе со Стрижаком поддели щеколду ножом и бесшумно вошли в дом.

Комната командира.

Огромный кан, подогреваемая кирпичная лежанка, застелен дорогим шёлком. В углу устроен алтарь, синтоистская камидана. Перед ним в плошке тлели благовония, пахло сладко и непонятно. На стене прибит белый шёлковый свиток с чёрной каллиграфией. На столе аккуратно разложены штабные карты, а рядом с ними толстая бамбуковая палка, покрытая бурыми пятнами засохшей солдатской крови. А над всем этим, на особой деревянной подставке, покоился древний фамильный меч в чёрных лаковых ножнах. Командир спал не на перине, а на жёстком деревянном топчане, как подобает истинному самураю. Рядом под рукой лежал револьвер.

Полная тишина. И всё же японец каким-то звериным чутьем вырвался из сна, распахнул глаза и схватился за револьвер. Но Стрижак оказался быстрее и вскинул наган. Глушитель, из которого пуля уже вырвала кусок резины, хлопнул громче прежнего. Будто щёлкнули кнутом, но всё равно еще тихо. Тут же выстрелили и другие. Командир дёрнулся и обмяк. Рука с револьвером так и не поднялась.

Дальше действовали быстро, без слов. Один пластун сгрёб в мешок карты и прочие бумаги со стола. Стрижак взял с подставки фамильный меч, а с пола поднял револьвер убитого. Он оглядел комнату напоследок и мотнул головой к выходу.

Группа так же тихо растворилась во дворе. Мимо жаровни, вдоль стены, к воротам, где ждали двое. Оттуда бегом к берегу. Влезли в брезентовые костюмы, затянулись, плюхнулись на свои камышовые плотики и погребли изо всех сил, вжимаясь в холодную и спасительную чёрную воду, сливаясь с ней воедино.

Они успели отплыть далеко, когда тишину над заливом разорвал истошный крик. То ли сменный караул наткнулся на тела, то ли денщик сунулся к командиру, то ли еще что-то. Казаки обернулись на плотиках. Над японским берегом с шипением взлетали магниевые ракеты, люсткугели, заливая воду и берег мертвенным светом. Там суетились, кричали, раздавались команды. Берег озарился десятками вспышек, японцы принялись беспорядочно палить в темноту залива, в камыши. Вода вдалеке вскипала от пуль. Но пластуны уже растворились во тьме, вне досягаемости, и белый свет ракет до них не дотягивался.

— Поздно спохватились, черти, — усмехнулся Стрижак.

Через час изнурительной гребли плоты ткнулись в родной берег. Здесь их уже ждали. Из камышей поднялись фигуры в шинелях.

Пластуны вываливались из воды на берег и падали на колени прямо в грязь. Адреналин спал, и силы ушли. Руки тряслись от чудовищного перенапряжения и холода. Мы и солдаты стягивали с них тяжеленные костюмы, стоявшие колом от ледяной воды. Из-под брезента казаки выходили еле двигающиеся, но живые и целые. На плечи им набрасывали тулупы, совали в руки фляжки с разведенным спиртом. Пейте, согревайтесь. Заслужили.

Стрижак вытащил из снятого костюма свёрток в чёрном лаке и протянул мне.

— Твоя задумка сработала, доктор, — сказал он, тяжело дыша.

Я взял меч. Он был тяжелее, чем казался. Уставших, шатающихся от слабости казаков бережно, под руки, повели через камыш в тепло землянок, где уже топились печи и грелась вода. А за спиной, за чёрным заливом, всё не унималась и била в пустоту беспорядочная японская пальба.