Глава 7

Лихарев сидел за бумагами и писал. Рядом на столе лежала небольшая горка испорченных листков. Его лицо выражало «готов в любую атаку, только не писать больше вот это все».

— А, доктор. — Он не поднял головы. — Кстати вы. Садитесь. Помогать будете. Наверняка пишете хорошо, я чувствую.

Я сел на ящик.

— Реляции пишу. — Он ткнул пером в бумагу. — Наградные, будь они неладны. На вас, кстати, тоже. За лодку эту потопленную и за то, что Стрижаку помогли японского командира прибрать. Награды, дело, конечно, хорошее. Только теперь надобно все это на бумаге изложить, да так, чтоб в штабе прочли и не поморщились. Дела были серьезные, высоко бумага пойдет, надо, чтоб не единой помарки, ни одного неправильного слова. Увидит какой-нибудь секретарь кривой поворот в предложении, поморщится, и не в ту папку положит. А нам надо именно в ту. Бумаги в которой генерал подпишет.

— Помогу, если надо.

— Надо. — Он отложил перо, потер щетину ладонью. — И вы вот что уясните для начала, вдруг не знаете. Вы ведь человек не военный. Награда, она с разной скоростью ходит. То есть смотря на кого. Нижним чинам проще всего. Солдату Георгиевский крест или медаль дают быстро, без долгих проволочек. Отличился, командир написал, начальство утвердило, и повесили ему крест на грудь. Тут никаких особых препятствий.

— Гм… А офицерам?

— Офицерам дольше. Тем же Стрижаку, Воздвиженскому. Орден офицеру идет по инстанциям, через капитул, там его вертят и так и эдак, соответствует ли статуту, не напутал ли чего командир. Месяц-два — запросто. Обычное дело, никто и не торопится.

Он помолчал, глядя на меня исподлобья.

— А вот с вами, доктор, вовсе особая история.

— Догадываюсь…

— Правильно делаете. Вы у меня кто? Зауряд-врач при Красном Кресте. Чиновник! Это все замедляет. К тому же за уничтожение канонерки вам, думаю, дадут Святого Владимира четвертой степени с мечами. Это отлично, но время! Генерал не может сам вручить «Владимира»! Документы из Маньчжурии едут по Транссибу в Петербург, в Капитул орденов. Там их проверяют, затем они ложатся на стол Императору. Он лично подписывает указ. Только после этого указ публикуется в «Русском инвалиде» (то есть, в официальной военной газете), и орден отправляется на фронт искать своего обладателя. Вот так. Я вас предупреждаю сразу, чтоб потом обиды не было.

Я усмехнулся.

— Обиды не будет. Мне орден без большой надобности, я человек скромный. Мне бы бумагу, что от меня на фронте была польза. Одну, но нужную. Для врачебной Академии. Отличившемуся боевому врачу.

Лихарев хмыкнул.

— Ну с этим-то проблем никаких. Но про подвиги тоже забывать не надо. Что-то дадут точно, говорю с уверенностью. Когда и что — это уже не моя забота, тут я бессилен.

Мы просидели над реляциями долго. Он диктовал, а я перекладывал это на казенный язык. Выходило суховато, но так и нужно. Без вранья. Лихарев сказал, что нигде так не брешут, как на войне или на охоте, но в нашем случае ничего выдумывать было не нужно. Вот мы и написали про плоты, про заряды с нажимными усами, про то, как Стрижак с пластунами в брезенте переправился и снял японского командира (тут пришлось звать Стрижака, чтоб рассказал, как было на месте). Про глушитель тоже пришлось сказать. Без него вся вылазка не стоила бы ничего, и если умолчать о нем никто не поверит, что произошедшее было возможно.

Кстати, о глушителе.

Когда мы наконец-то все дописали, я отправился искать Воздвиженского.

— Аркадий Игнатьевич, есть разговор. Про трубку нашу.

— Про глушитель? — Он оживился. Явно стало очень интересно. — Слушаю.

— Лихарев реляцию про потопление и про вылазку Стрижака пишет. На всех на нас. Про трубку там будет сказано. А раз так, почему бы нам вместе ее заодно и не закрепить за собой? Казенное перо о ней все равно упоминает, там может все к одному!

— Гм, — сказал артиллерист. — Привилегию хотите взять. Патент. Знаю о таком.

— Хочу. Штука вышла дельная. Тихий выстрел на войне дорогого стоит. Что-то такое сейчас вроде пытаются изобретать, но насколько у кого получается — сказать трудно. А у нас случай еще и удобный для продвижения. Дело боевое, свежее, много свидетелей того, что действует.

Воздвиженский закивал.

— Дело говорите. Заявку надо составить как следует. Не впопыхах. Чертеж в проекциях, разрез, спецификация, пояснительная записка. Чтоб в Главном артиллерийском управлении открыли и сразу видели грамотную руку, а не самоделку. Только вы же это все придумали, я вам зачем! Делайте привилегию на себя, а я просто помогу!

— Я в чертежах слаб. А вы человек с образованием. И мне не жаль поделиться мыслями. Да и с вами совместно все гораздо быстрей пойдет. Вам, как боевому офицеру, сведущему в технике и в военном деле, доверия куда больше. Посмотрит какой-нибудь генерал или промышленник и скажет — придумал человек, который разбирается! Не кто-то со стороны, не сумасшедший изобретатель! Вы же вроде Михайловское артиллерийское заканчивали, верно?

Он приосанился. Про свое Михайловское артиллерийское училище он поминал редко, но говорил о нем с гордостью.

— Тогда конечно, — сказал он. — Я всей душой помочь. Спасибо вам огромное, я ваш должник! Будем вместе пробивать нужную армии вещь сквозь чиновничьи заслоны. Конечно, я начерчу. Как учили! У меня и бумага миллиметровая есть, и готовальня. В трех видах дам, спереди, сбоку, в разрезе. Каждую шайбу пронумерую, каждую прокладку. Запишу, что латунь, что резина, какая толщина. Все будет идеально!

И началось. Он засел за чертежи. Рисовал глушитель так, как да Винчи над «Джокондой», наверное, не работал. Линии тонкие, четкие, размеры проставлены. На бумаге наша более чем неказистая трубка из пушечной гильзы, набитая шайбами и войлоком сделалась изящнейшим механизмом. Каморы, перегородки, обтюрирующие прокладки. Красиво, черт возьми. Хоть не делай глушитель в реальности, не порть впечатление от картинки.

Пояснительную записку Воздвиженский писал сухо, точно, без единого лишнего слова. «Прибор предназначен для уменьшения звука выстрела револьвера образца 1895 года системы Нагана путем последовательного расширения и охлаждения пороховых газов в ряде камор». И дальше в том же роде, страницы на три.

— Ну вот, — сказал он, откладывая перо. — Теперь под этим подпись поставим.

Он сложил листы аккуратной стопкой.

— Дальше будет так. Реляцию и заявку командир отправит в штаб армии. Там, оценив то, что прибор в деле себя показал хорошо, пошлют чертежи в Петербург фельдъегерской связью, с военным курьером, прямо в Главное артиллерийское управление, в ГАУ. И там обязаны в тот же день, как бумаги придут, отметить число их поступления. Это и называется установлением приоритета.

— Хорошо придумано, — сказал я.

Не стал объяснять, что уже знаком с системой патентования. Потом как-нибудь. Если будет нужно.

— Не придумано, а заведено. Порядок такой. — Он поднялся, сунул листы в кожаную папку, так странно смотревшуюся здесь. — Отнесу командиру, пусть приложит к реляции. Описание технического средства, обеспечившего успех операции. Красиво звучит!

— Да, точно.

С этой папкой он и ушел к Лихареву, довольный сверх всякой меры.

А война, между тем, притихла.

С моря не били — второй канонерки у японцев для наших позиций не нашлось. Ни обстрелов, ни ночных вылазок. Тишина стояла такая, что солдаты начали от скуки маяться (так себе у меня вышла шутка). То ли новый японский командир еще не пришел, то ли еще не разобрался в хозяйстве. А может, просто духом упали после того, что случилось. Хотя кто там солдат спрашивает. Дадут приказ, и вперед. Что ты чувствуешь — дело двадцатое. Бунтовать в японской армии никто не будет.

Раненые мои поправлялись. Рана Пахомова перестала гореть, он начал хорошо есть, а это добрый знак. Лагута — тот, что с дырой в бедре, тоже пошел на лад. Краснота вокруг раны, что меня насторожила, спала. Пока обходилось без нагноения, тьфу-тьфу. С остальными тоже вроде было все нормально.

До пенициллина было еще несколько дней. Я заходил в теплую землянку, снимал с банок ватные пробки и смотрел. Понемногу проступали островки плесени, редкие, бледные. Плесени спешить некуда. Мне, в отличии от нее, спешить было куда, но раненые, слава богу, держались и так. Значит, все шло как надо. Пусть растет.

Так прошло несколько тихих дня. А потом пришел обоз.

Его услышали задолго до того, как увидели. По степи катился скрип, дикий, немазаный, на разные голоса. Будто разом визжали сотни несмазанных дверей. Я сперва не понял, что это, вышел из землянки, а там уже кричат — обоз, обоз идет.

Он приходил к нам примерно раз в неделю — десять дней, и всегда это было целое событие. В отряде, отрезанном от всего, забытом в устье реки, приход тридцати-сорока повозок с провиантом и припасом значил очень много.

Кавалькада вытягивалась из степи длинной цепью. Впереди и по бокам ехал конвой, десятка два верховых с винтовками поперек седла. За ними тянулись повозки, всякие вперемешку. Казенные двуколки, легкие, на двух колесах, в одну или пару лошадей. Патронные, с железными ящиками. Аптекарские, с полками внутри под склянки. А между ними ползли маньчжурские арбы, огромные, неуклюжие, и это они выли на всю степь.

Арба, она русскую армию, как я понял, и вывозила на себе. Наши тыловики нанимали местных китайцев, мафу, вместе с их повозками, потому что казенная телега в здешней грязи часто вязла, а арбе все нипочем. Колеса у нее в человеческий рост, они и через камень, и через грязь перевалят. В такую махину запрягали кого попало, диковинную смесь из мулов, волов и низеньких мохнатых лошаденок. И везла она до полутора тонн. А оси мафу принципиально не смазывали. Есть у них поверье, что этот адский скрип отпугивает злых духов. Не знаю, как духов, но живого человека отпугивает точно, да еще как.

Воздвиженский быстро распоряжался своим добром. Ему привезли снаряды, ящики с черной надписью по трафарету, «Г. А. У. Огнестрельные припасы». Он их принимал, сверял по накладной.

А я пошел к аптекарской двуколке. У меня свое. Узнать, ампулы с хлороформом дошли ли целыми, не побились ли в тряске. Перевязочное. Хина, йод. И спирт. Насчет него сейчас могут начаться серьезные разбирательства.

Спирт привезли в анкерке, дубовой бочке ведер на пять, тяжелой, окованной железными обручами. Ее сгрузили с интендантской двуколки вчетвером, кряхтя. Я подошел, осмотрел. Сургучные печати на затычке были целы, оттиск четкий, казенный, не тронутый. По бумаге все как надо. Меня это не особо успокоило. Они — не гарантия. Прежде чем принимать, я должен все проверить.

Я поднес мензурку к свету. Так, все плохо, как я и ожидал. Все то же самое.

Спирт чистый должен быть прозрачен, как крокодилья слеза, а тут жидкость отдавала полузаметной мутью, и на дне мензурки, если приглядеться, оседала какая-то дрянь. Понюхал. Резкого спиртового удара, от которого слезы, не было. Тянуло каким-то самогоном.

Короче, бодяжили нагло, бесстрашно.

Я достал из кармана бумажку с кристаллами марганцовки, бросил пару штук в мензурку. В чистом спирте им окислять нечего, они бы медленно расходились фиолетовыми нитями. А тут жидкость вспыхнула лиловым на миг и тут же забурела, помутнела вся, и на дно посыпался грязный ржавый осадок. Марганец кинулся жечь все то, что нанесла речная вода.

— Опять, — сказал я вслух. — Вода с примесью спирта, а не наоборот. Этим только грязь в рану заносить.

Стоявший рядом мафу ничего не понял и на всякий случай с улыбкой закивал.

С мензуркой в руке я и пошел искать начальство обоза. С возчиками и солдатами конвоя говорить смысла нет. Люди подневольные, что велели везти, то и везут. Спрашивать надо с того, кто за груз отвечает.

Начальником обоза ставили оказался коллежский регистратор по фамилии Свербеев. Я нашел его у головной двуколки, где он расположился с некоторым даже комфортом. Мужчина был гладкий, сытый, в новенькой шинели, вовсе не по-походному чистой. Сидел на складном стуле и пил чай из стакана в подстаканнике. Тыловая крыса из палаты мер и весов.

— Ваш спирт никуда не годится, — сказал я, показывая мензурку с бурой мутью. — Наполовину вода, и вода грязная. Обеззараживать раны им нельзя. Я такой не приму.

Свербеев неспешно отхлебнул чаю. Оглядел меня сверху донизу, без всякого почтения.

— А вы кто таков будете?

— Врач отряда. Дмитриев.

— Врач. — Он поставил стакан. — Так вот что, господин врач. Груз я принял в интендантстве по описи, за печатями. Печати, извольте видеть, целы. Расписался, довез в сохранности, сдаю в сохранности. Что там у вас в склянке, я знать не знаю. Может, это вы сами чего в нее плеснули, а теперь на меня. С вас, докторов, с самих станется. Спиртику отлить да водичкой долить, все знают эту хитрость.

Да уж. Такой наглости я не ожидал. И не боится, чет возьми.

— Печати целы, а спирт разбавлен. Это как понимать?

— А никак. — Свербеев пожал плечами и снова взялся за стакан. — Мое дело маленькое. Довезти за печатью и сдать за печатью. Все прочее не ко мне. И вот что я вам еще скажу, любезный, по-дружески. Вы бы поостереглись с поставщиками ругаться. Мы люди нужные. Нынче поспорите, а завтра к вам вовсе ничего не приедет. Не понравится этот спирт, так никакого не будет. Оно вам надо?

— Значит, не примете претензию.

— Не приму. Не к чему ее принимать. Все по бумаге.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда я осмотрю бочку. Всю. Раз все по бумаге, вам ведь бояться нечего.

Свербеев на секунду запнулся. Чай в стакане у него дрогнул. Совсем чуть-чуть, но я заметил.

— Смотрите что хотите, — сказал он, справившись с собой. — Бочка как бочка. Только начальству своему прежде доложитесь, а то без спросу казенное имущество ворочать не положено.

Резонно. Тут он прав. Я пошел к Лихареву. Тот выслушал и махнул рукой.

— Смотрите, доктор, коли есть охота. Только вряд ли что найдете. Хитрый тут народ.

— Попробовать надо. Найду или нет, а посмотрю.

Хитрость их я знал. По дороге сургуч и печати никто не трогает, это первое, чему учит воровская наука. Портить печать глупо, сразу спрос. Подделать ее можно, но тяжело. Поэтому берут коловорот или буравчик, тонкое сверлышко, и в незаметном месте, чаще на дне бочки или на стыке клепок под самым обручем, сверлят крохотную дырочку. Через нее цедят чистый спирт. Потом через воронку или шприцем заливают внутрь воды. А дырочку забивают махоньким деревянным колышком, чопиком, срезают его вровень с доской и затирают сверху грязью, дегтем, колесной мазью, чем придется. Печати целы, вес сходится, а спирта в бочке половина.

Найти чопик можно. Надо только знать, где искать, и не лениться.

Я велел позвать казаков. Пришли двое. С казаками как-то проще, чем с другими солдатами. Они ничего не боятся, готовы на все. Большого почтения к начальству и чинам у них нет, и сейчас это на руку. С ними я вернулся к бочке.

— Переверните-ка ее кверху дном. Осторожно.

Казаки переглянулись, но подняли, перевернули, поставили на затычку. Свербеев подошел, встал поодаль, руки за спину. Молчал, но глаза бегали. Вот и хорошо. Пусть бегают. Дай бог, скоро добегаются.

Я принес жесткую щетку и ведро воды. Принялся мыть. Долго, дюйм за дюймом, отскребывая с дубовых клепок дорожную грязь, засохший деготь, налипшую дрянь. Работа грязная, вода текла бурая. Казаки смотрели с любопытством, чего это доктор бочку намывает.

Отмыв, я стал осматривать каждую клепку и простукивать костяшкой. Водил пальцами по дереву. Старый дуб на бочке темный, почти черный от времени и спирта. И вот на дне, у самого края, где доска сходится с обручем, палец мой наткнулся на кружок. Малюсенький, меньше горошины. Дерево в нем было светлее, свежее, чем вокруг. Не потемнело еще.

Чопик. Аккуратный, срезанный вровень, затертый чем-то. Не отмой я грязь, в жизни бы не разглядел.

— А вот и он, — сказал я. — Извольте полюбоваться, господа. Дырочка, а в ней затычка. Свежая. Сюда воду и лили.

Казаки нагнулись, разглядывали. Один поковырял ногтем.

— И впрямь колышек, — удивился он. — Ишь ты, спрятали как.

Свербеев побагровел. Куда только делась его вальяжность.

— Это не я! — сказал он. — Это возчики, мафу эти косоглазые, дорогой напакостили! Или солдаты конвойные! Я почем знаю, что они там ночью у костров вытворяют! С меня какой спрос, я при описи!

— При описи, — согласился я. — Только отвечает за груз кто? Начальник обоза. То есть вы. А кто дырку сверлил, возчик или вы сами, это уж пускай другие разбираются.

Он открыл было рот, но я уже не слушал. Дело сделано, доказательство вот оно, а препираться с ним мне было недосуг.

Составить все следовало по форме, чтоб бумага имела силу. Я позвал Воздвиженского. Он в казенных армейских формулярах разбирался лучше и писал грамотно. Но перед этим сбегал к Лихареву. Тот выслушал меня, не очень оптимистично повздыхал и дал добро на все законные процедуры.

Воздвиженский выводил четким писарским почерком, а я диктовал и советовался с ним. Записали все. Число, место. Номер бочки, что стоял на клейме. Что печати при осмотре оказались целы и неповреждены. Что при осмотре обнаружено скрытое отверстие, забитое деревянным чопиком и затертое мазью, диаметром такой-то. Что содержимое бочки при проверке оказалось негодным. И перечислили, как проверяли. Проба на вид, муть. Проба на запах, тина. Проба марганцовокислым калием, бурый осадок. И проба на горение — толком не горит.

— Погодите, — сказал Воздвиженский, отрываясь. — Про горение мы ведь не пробовали. Надо быть честными.

— Так давайте попробуем!

Я отлил спирта из бочки в блюдце, поднес спичку. Чистый спирт занялся бы весь, голубым спокойным пламенем. А этот помедлил, зачадил по краю жалким синеватым язычком и погас, оставив на дне блюдца мутную лужицу. Вода и впрямь не горит.

— Вот вам и горение, — сказал я. — Записывайте. Воспламенению не поддается, что указывает на крайне малое содержание спирта.

Записали и это. Внизу Воздвиженский оставил место для подписей.

— Чтоб акт в трибунале приняли, — сказал он, — под ним три подписи нужны, не меньше. Иначе бумага не бумага.

— Одна моя, как врача. Вторая ваша. А за третьей к Стрижаку.

— Спирт, значит, крадут. — Стрижак скривился. Кажется, дай ему этого интенданта, он его пристрелит не моргнув глазом. — Который раненым идет. Ну и сволочь. Давай, доктор, где расписаться.

Он расписался, вдавив перо так, что чуть не порвал бумагу. Три подписи стояли под актом. Теперь это был документ.

С актом я и пошел к Лихареву писать рапорт по команде. Отдельной бумагой, на его имя, как положено. Что тыловые структуры поставляют в отряд негодные, испорченные медикаменты. Что спиртом такой пробы обеззараживать раны нельзя, а иного средства в нужном количестве нет. Что это грозит нагноениями, заражением крови и, при худшем обороте, повальной убылью раненых в мир иной. То есть прямым срывом боеготовности отряда.

Лихарев медленно прочитал акт, потом рапорт, положил обе бумаги на стол и накрыл их широкой ладонью, будто придавил.

— Раскопали-таки, — сказал он. — А я, признаться, не верил. Думал, поворчите да бросите.

— Не бросил.

Он взял перо, обмакнул, и наверху рапорта, наискось, вывел резолюцию. Крупно, чтоб видно было. «Назначить внутреннее дознание». Поставил число, расписался.

— Так. — Лихарев отложил перо и вдруг посуровел лицом. — Судить я Свербеева не могу, это не моего ума и должности дело, для того есть трибунал и жандармы. А вот пресечь безобразие обязан немедля. И пресеку.

Он поднялся, откинул полог землянки, крикнул.

— Стрижака ко мне. И живо.

Стрижак явился скоро.

— Начальника обоза, этого, Свербеева, взять под арест. И старших возчиков, кто при бочках был, тоже. Посадить в землянку. Часовых приставить, чтоб никто никуда. До приезда жандармов пусть сидят.

— Сделаю, — коротко ответил Стрижак.

— Дальше. Весь обоз задержать. Никого не отпускать. Отдельно поставить, под охрану. Это вещественные доказательства.

— Понял, Антон Власьевич.

— Ступай.

Стрижак ушел, и через малое время со стороны обоза донесся шум. Свербеев что-то кричал тонким голосом, поминал права и жалобы, но казаки на такое внимания не обращают. Крик быстро стих. Надеюсь, казаки обошлись без рукоприкладства.

Лихарев меж тем взял чистый лист и снова начал писать.

— Вестового в город, — сказал он, не отрываясь. — Пусть жандармы едут, ведут следствие. Моя власть тут кончается. Дознание я назначил, преступника запер, доказательства сберег. Дальше по закону.

Дописав, Лихарев запечатал бумагу, отложил и посмотрел на меня. Взгляд у него был невеселый.

— А только вот что я вам скажу, доктор, начистоту. Не знаю я, чем это для нас кончится. Одно из двух. Либо там наверху перепугаются, что дело всплыло, и начнут возить нам спирт настоящий, а провиант полным весом. Тогда честь вам и хвала, весь отряд вам спасибо скажет.

— Либо…?

— Либо, — Лихарев поморщился, — мы с вами нажили себе врагов. Влиятельных. У этой публики, доктор, все повязано, снизу доверху. Свербеев мелочь, но за ним другие, покрупнее, и все с одного корыта кормятся. Ткнешь одного, а обидятся все. И черт его знает, на что они способны. Могут начать нам такое снабжение слать, что этот гнилой спирт медом покажется. Или еще что-нибудь придумают.

Он сгреб бумаги в стопку.

— Так что не знаю, Вадим Александрович, к лучшему то, что мы сделали, или нет. Ну да поглядим. Назад нам хода уже нет.

Историческая справка.

В истории развития вооружений существует удивительный парадокс: едва ли не половина эпохальных военных изобретений принадлежит людям, никогда не носившим погоны.

Военная машина по своей природе глубоко консервативна. Кадровые офицеры, генералы и члены артиллерийских комитетов варились в закрытой системе. Они мыслили уставами, парадами, традиционной тактикой и шаблонами прошедших войн. Для военного чиновника 19 века ружье должно было быть длинным (чтобы удобно колоть штыком), а солдат — бездумным винтиком, который должен стойко переносить тяготы. Любое новшество воспринималось в штыки: «Зачем скорострельность? Солдаты только зря расстреляют патроны!».

Именно поэтому настоящие технологические прорывы часто совершали гражданские лица — инженеры, механики и, как ни удивительно, врачи. Неспециалист смотрел на войну не через призму устава, а как на практическую проблему, которую нужно решить.

Вот три ярких исторических примера, когда люди с медицинским образованием изменили облик войны.

Ричард Джордан Гатлинг — дипломированный врач

Это, пожалуй, самый известный пример в истории. Гатлинг окончил Медицинский колледж Огайо, имел официальную лицензию практикующего врача, но вошел в историю как создатель первого в мире успешного пулемета — картечницы Гатлинга (1862 год).

Многоствольная установка Гатлинга с ручным приводом перевернула тактику боя. Она обеспечивала небывалую плотность огня и стала прародителем современных автоматических пушек.

Эдвард Мейнард — стоматолог

Известный американский дантист, лечивший зубы высшим чиновникам Вашингтона и даже занимавший пост придворного зубного врача прусского короля.

Изобрел капсюльную ленту Мейнарда и карабин своей системы.

Военные чиновники того времени считали нормальным, что солдат в бою должен окоченевшими от страха и холода пальцами доставать из подсумка крошечный медный капсюль и надевать его на ниппель ружья перед каждым выстрелом. В суматохе боя капсюли падали в грязь, солдаты забывали их надевать или надевали криво. Мейнард посмотрел на это с точки зрения мелкой моторики и эргономики. Он придумал систему, работающую по принципу современных детских пистолетов с пистонами: капсюли были впрессованы в бумажную ленту, которая автоматически подавалась на запальное отверстие при взведении курка. Это простое решение резко повысило скорострельность и надежность, а его карабин стал одним из самых любимых видов кавалерийского оружия в годы Гражданской войны.

Габриэль Липпман- врач-гигиенист

Изобрел военный траншейный перископ.

Когда в 1914 году армии зарылись в землю, генералы оказались в растерянности. Чтобы оценить обстановку, солдатам и офицерам приходилось высовывать голову над бруствером траншеи, что превращало их в идеальные мишени для снайперов. Пока военные теоретики думали, как гнать войска в штыковые атаки, медик Липпман увидел проблему выживания. При его участии был создан и внедрен в войска простейший прибор из трубки и двух зеркал. Оптическое устройство позволило вести безопасное наблюдение за противником из-за укрытия. Этот «невоенный» прибор сберег десятки тысяч голов, которые иначе были бы пробиты снайперскими пулями.