Глава 9

Фельдшер, как я понял, был готов к этим словам. Но он молчал, ожидая, что я скажу теперь еще и то, что будем делать.

А что тут скажешь. Подбодрить точно не получится.

Четверо с тифом очень может означать что с тифом не четверо, а гораздо больше. Просто у кого-то инкубация подошла, а у кого-то еще нет. И пойдет волнами. Завтра восемь. Двадцать через три дня. А там и со счета собьешься.

— Кузьма Лукич. Слушай меня и делай точно, как я говорю. Из этой землянки никого не выпускать и никого сюда не пускать. Вспомни и запиши на бумажку всех, к то к ним заходил. Сейчас сюда никого не впускай. После больных, если придется прикасаться, руки обрабатывай карболкой. Вот так.

Когда я сюда шел, предчувствуя очень неладное, захватил с собой пузырек с карболкой и щедро полил себе на руки.

— Понял? — спросил я, передавая ему карболку. — На руках зараза остается, карболка ее убивает, хотя гарантий нет. Еще не хватало чтоб ты свалился.

— Понял, ваше благородие. Я малость знаю, что такое тиф. Учили, рассказывали. А их куда? Тут держать нельзя, тут же они и лежат, где спали.

— Пока держи. Через час переведу. Стой у входа и никого сюда не пускай! Ни солдат, ни офицеров! Можешь так и говорить — тиф начался, если кто не будет понимать.

Он кивнул, а я пошел к Лихареву. Сколько ж времени у меня до того, как пожар совсем разгорится?

Немного. Совсем немного.

Лихарев был на месте. Я откинул полог и вошел без стука и слов «разрешите». Сейчас было не до церемоний, и я хотел, чтоб Лихарев понял, насколько я серьезно настроен.

Лихарев с одного взгляда догадался, что я пришел не с добром.

— Что стряслось, доктор?

— В третьей роте брюшной тиф, Антон Власьевич. Четверо лежат пластом. И это только начало.

Он положил карандаш. Помолчал.

— Уверен?

— Уверен. Все признаки, ни с чем не спутаешь. Я их сам осмотрел, всех четверых. Это тиф, никаких сомнений. И если сейчас же не начать действовать, через две недели у меня будет полсотни, а через месяц отряд можно списывать. Конец настанет без помощи японцев.

Лихарев нахмурился, но спорить не стал.

— Ну тогда говори, что делать.

Я сел напротив. Разговор предстоял длинный.

— Первое. Всем объявить, что в отряде тиф. Напугать всех. Сказать, что все плохо, даже очень плохо. Страх тут союзник, грех им не пользоваться. Без него многие шевелиться не станут. Будут считать, что «авось пронесет».

— Допустим. Дальше.

— Дальше главное, и оно, боюсь, не всем понравится. Мне нужна власть. На время, покуда не сломим заразу. Все, что я скажу про воду, про еду, про нужники, про мытье рук и прочее, должно исполняться так, будто это ваш приказ. Без обсуждений, без сомнений, без «я выше тебя по должности». Тиф сейчас враг не хуже японца, а с врагом не спорят, с врагом воюют. Один начальник в этой войне должен быть, и по медицинской части этот начальник я. Иначе все рассыплется. Бегать к вам за подтверждением каждого своего слова я не смогу.

Лихарев откинулся назад. Просьба, она же требование, прозвучала очень жестко, но логика в нем была, и Лихарев это видел. Даже очень хорошо видел. Хотя делиться властью, понятное дело, ни один начальник не хочет. А я, если называть вещи своими именами, попросил передать отряд мне в подчинение.

— Медицинская диктатура, стало быть, — проговорил он, и в голосе мелькнула усмешка пополам с уважением. — Ловко вы. Сегодня диктатура по мытью рук, а завтра захотите и батареей командовать.

— Батарея мне без надобности. Мне надобно, чтоб солдат не пил гнилую воду и не заражал других. Все. За это я не хочу три раза кланяться каждому поручику. Дадите власть, спасу людей. Не дадите, они здесь передохнут, а я буду ходить, умолять и бегать к вам по тысяче раз на день, просить дать нужный приказ каждому унтеру. Выбирайте.

Он побарабанил пальцами по столу. Отдавать власть штатскому лекарю против всякого устава. Но здравый смысл перевешивал, и его у Лихарева хватало.

— Ладно. Будет тебе власть. Только объясни сперва подробно мне самому, по-простому, отчего эта дрянь расходится. Чтоб я знал, что своим людям говорить, когда придут офицеры жаловаться, что ты им жизни не даешь. Про тиф я, разумеется, слышал, но лучше поподробней. Думал, что эта зараза мимо пройдет, но увы.

Вот это правильная постановка вопроса.

— Объясню, тут несложно. Брюшной тиф это болезнь грязных рук и грязной воды. Микроб сидит в кишках у больного. Затем попадает к здоровому. Через воду, в которую натекло из нужника выше по течению. Через руки, прикосновения. Через муху, что посидела где-то, а потом прилетела на кашу. Вот и вся хитрость. Разорвем эту цепь, и зараза постепенно сдохнет сама, потому что ей больше некуда деться.

— Понятно. И что делать-то?

— Сейчас расскажу.

Я начал загибать пальцы.

— Третью роту отделить от всех начисто. Карантин. Ни в наряды, ни в караулы, никуда. Пусть сидят у себя. И чтоб их отличать, всем из третьей роты повязку на рукав. Тряпку, какую угодно, лишь бы видно было издали. Идет такой, куда ему нельзя, а часовой уже знает, что его надо гнать прочь и ничего не перепутает. Деваться им будет некуда. Кто снимет повязку — того нещадно наказывать. Офицеры пусть тоже ее носят. Перед микробом все едины. Он званий не различает.

— Метить, как скот, — хмыкнул Лихарев. — Обидятся.

— Пусть обижаются, пока живые. Дальше. Больных из землянки убрать сейчас же, к остальным их держать нельзя. У меня есть пустая, что мы под сыпной рыли, вот туда и переведу, а к ней еще десяток велю копать, потому что заполниться она может очень быстро. Дай бог, чтоб не пригодились, но рыть надо загодя, после будет поздно.

— Хорошо, — согласился Лихарев.

— Теперь про воду, это самое важное. Просто сказать «пейте кипяченое» бесполезно. Солдат кивнет, а через час зачерпнет из ручья по привычке, потому что пить хочет, а кипяченого под рукой нет. На слово тут надеяться нельзя. Значит, у всех колодцев и ручьев поставить вооруженных часовых. И приказ им дать простой — кто сунется к сырой воде, того бить. Не поймет с первого раза — вызывать команду, чтоб забирала и порола без жалости. Зараза откуда-то пришла. И, скорее всего, из воды.

Лихарев поднял бровь.

— Сурово берешь. Но может и правильно.

— Глоток сырой воды может убить. И того, кто выпил, и тех, кто рядом с ним оказался. Так что да, пороть. Один раз выпорем на виду у всех, остальные запомнят крепче любого приказа. Жалость тут выйдет боком, Антон Власьевич. Пожалеем сегодня, послезавтра будем людей в могилу класть.

Он не возразил.

— А кипятить как? Теперь, так понимаю, надо все делать гораздо тщательнее.

— Да. И воду не просто согреть до теплого, чтоб только кипнула и все, а держать ключом не меньше пятнадцати минут. Чтоб кипела по-настоящему и долго. Иначе микроб в ней выживет. Кипятилен наделаем еще, в железных бочках, я покажу как. Бочек у нас, слава богу, много. Гаоляна на топку рубить с запасом, много, чтоб огонь не гас. Сушить его, как мы сейчас и делаем, в канавах под землей. Кипятка должно быть много.

— Давай дальше.

— Дальше нужники. Старые ямы сейчас это бомбы, которые тикают. В них все, что из больных выходит, и оттуда зараза ползет в землю, в воду, на сапоги, а потом на руки и внутрь. Все старые нужники немедленно засыпать землей, а сверху не жалея сыпать хлорную известь. Новые копать глубоко и в стороне, ниже колодцев по течению грунтовой воды, и подальше от кухонь. А в тифозном бараке вообще на землю ничего не лить. Что из больных выходит, ведра, параши, все сперва заливать карболкой, дать постоять, и только потом закапывать в отдельную глубокую яму, не в общую.

Лихарев мрачно слушал и еще более мрачно кивал.

— Людей на все это тебе прорва нужна.

— Нужна. Про людей отдельно. Тут работы на роту. Прикрепите ко мне санитарную команду, три десятка мужиков покрепче. Их дело будет черное. Рубить гаолян сутками, рыть новые нужники, стирать зараженное белье в кипятке, а понадобится, и могилы копать, чего уж там. И вот что важно, и об этом мало кто думает. Санитар, что весь день выносит парашу за тифозным, а спать уходит в свою родную роту, к товарищам, он им заразу на сапогах и принесет. Значит, санитарную команду перевести на отдельное положение, вырыть им землянки прямо у тифозного барака, и запретить строго-настрого ходить в гости к своим. Они теперь отдельная каста. Неприкасаемые. Кто их тронет, сам сляжет.

— Каста, — покрутил головой Лихарев. — Да, пожалуй, так и есть. Новый устав.

— Да, новый устав. Но устав простой. Не заразись сам и не зарази другого. Дальше про белье и одежу. Все, на чем спали и в чем ходили заболевшие, а с ними и вся третья рота, вываривать в кипятке. Шинели, рубахи, все в котел. А что кипятить нельзя, прожаривать у костров. Солому не жалеть, сжечь всю до последней соломинки, она вся заразная. И стирать зараженное руками в реке или в ручье, запретить. Выстираешь и отравишь всех, кто окажется живет и пьет. Для грязного белья нужна отдельная прачечная, в стороне от лагеря, отдельные котлы. Белье сперва вываривать в кипятке час, не меньше, помешивая палками, и только после варки полоскать.

— Ясно. Все?

— Почти. Последнее, и оно вроде мелочь, а важнее многого. Ввести приказ, чтоб перед каждой едой все мыли руки. Все, до единого. Тщательно! Потом я организую, где и как. Знаю, для мужика, который отродясь рук не мыл, это дичь, он будет ворчать и увиливать. Потому мытье придется не просить, а заставлять, под присмотром. Я устрою это дело так, чтоб не отвертелись. Но приказ должен идти сверху, от вас, иначе не подействует.

Лихарев помолчал, глядя на меня. Потом хлопнул ладонью по столу. Решено.

— Складно у тебя выходит. И страшно, если вдуматься. Ну да ладно. Помирать людям от поноса на войне глупо, тут ты прав. Будь по-твоему, доктор. Собираю офицеров, объявляю положение, и власть тебе даю при них, при всех, чтоб после никто не пикнул. А ты покуда пиши, что тебе из города надобно теперь. Думаю, что у нас не будет хватать почти всего. Пиши прям здесь, не уходи.

Молодец Лихарев. Все понял, не стал умничать, говорить «вот это нельзя, а это, так и быть, можно».

Я взял бумагу, придвинул чернильницу и стал писать срочную санитарную заявку. Писал и прикидывал, чего у меня нет вовсе, а чего есть, но кот наплакал. Картина складывалась невеселая. Воевать с эпидемией мне предстояло голыми руками (преувеличиваю, но не очень).

Карболовая кислота первым делом. Ею мыть все, что только можно, протирать носилки, руки санитарам. Ее у нас немного.

Сулема следом. Хлорид ртути, яд страшный, но антисептик сильнее не бывает. Развести один к тысяче, и вот тебе раствор для рук и для замачивания суден. Ее у нас еще меньше чем карболки.

Хлорная известь, хлорка, сухой порошок. Ее нужно мешками, засыпать старые нужники, разводить ее в воде. Записываю: везти возами, сколько дадут.

Карболовое мыло — дрянь редкостная. Жесткое и вонючее. Поэтому и нужно. И зеленое, калийное. Мыло смывает с кожи защитный жир и грязь, а с ними и заразу, оставляет ее беззащитной перед хлоркой. Тысяче солдат мыть руки перед едой, да зараженное белье варить, никакого мыла не напасешься. Значит, целыми телегами его сюда.

Чистое нательное белье, рубахи и кальсоны. Тифозный потеет так, что рубаху выжимай через час, и пот этот заразен. Больного надо переодевать, а старое сразу в варку. Запаса белья для эпидемии у нас нет.

Соль и сахар, тоже пудами. Из них я стану готовить раствор, отпаивать больных. При тифе из человека вытекает вся вода, и он от сухости гибнет вернее, чем от болезни. Капельниц тут нет, поить придется из кружки, по глотку и часто. А соли и сахару на это уйдет прорва. Без них вода будет усваиваться плохо.

Клеенка медицинская. Вещь простая, а без нее беда. При тифе понос жестокий, часто с кровью, и если больной лежит на соломе, все в нее впитается, и нары превратятся в рассадник. По клеенке хоть обмыть можно. У нас есть несколько метров, не больше, а стелить придется, может, под десятки коек. Вписываю: везти рулонами.

Спирт для обтираний. И тут вспомнилась вся та история с бодяжной бочкой, за которую Свербеева увезли под конвоем. Тот спирт, что привезли до меня, наполовину вода, им порез не продизенфицируешь, но жар сбивать кое-как может получиться. А жар при тифе стоит под сорок — сорок один, и держится. Жаропонижающего у нас хорошего нет.

Единственный способ уберечь человеку мозг от того, чтоб он не сварился под черепом, это охлаждать снаружи. Обтирать смесью воды и спирта, спирт быстро сохнет и уносит с кожи температуру. Но плохим спиртом много не наобтираешь, воды в нем столько, что и толку меньше. Значит, пишу отдельной строкой: спирт чистый, крепкий, не разбавленный.

Если что, сами разбавим. Дурное дело нехитрое.

Камфора в ампулах, для уколов. Тиф бьет по сердцу. Оно устает от отравы и однажды может просто встать. Значит, сердце надо подстегивать. Камфора для этого главный помощник. Своей у меня всего ничего, на десяток уколов, а больных будут десятки.

И прочее. Марганцовка. Пищевая сода. Марлю и бинты тоже возами. Термометры, у меня их два, а надо будет мерить температуру десяткам людей. Судна и ведра под парашу. Ланолин и вазелин, у меня чуть-чуть есть, но на весь отряд, разумеется, не хватит. Ну и еще много чего. Внизу поставил число и написал слово «срочно», хотя сомневаюсь, что от него припасы быстрее приезжают.

— Готово, — сказал я и протянул листок Лихареву.

Лихарев пробежал заявку глазами.

— Вестового пошлю сейчас же. Дойдет до города, там сдаст в санитарную часть под расписку. А дадут ли, это уж не моя забота и не твоя.

Он крикнул наружу, велел звать вестового. Тот явился быстро. Парень молодой, конопатый, Лихарев сунул ему заявку, велел беречь пуще глаза и гнать без роздыху. Через минуту простучали копыта и стихли. Одно дело сделано. Теперь предстояло второе, и потяжелее, потому что бумагу отправить просто, а вот перевернуть весь уклад в отряде посложнее будет.

— Ну, доктор, — сказал Лихарев, поднимаясь и застегивая мундир. — Пойдем людям объявлять. Ты стой рядом и молчи, покуда я не скажу. Я сперва сам, по-военному, а после уж тебя заново представлю и власть дам. Так оно ляжет спокойнее в… в неспокойные офицерские головы.

Он вышел из землянки, я за ним. У штаба Лихарев кликнул трубача и велел играть сбор командирам. Трубач набрал воздуху, и над позициями поплыл сигнал, по которому сбегается не весь отряд, а одно начальство. Офицеры и вахмистры, старшие казачьи унтера. Человек тридцать, вот они-то и разнесут волю командира по ротам.

Появились быстро, и все с одним вопросом на лице. Не приказ ли выступать, не японец ли лезет.

Лихарев вышел к ним нарочито не спеша, суровый и хмурый. Дождался тишины.

— Господа, слушать внимательно. В третьей роте выявлен брюшной тиф. Четверо уже в лежку, и это, как мне доложили, только начало. Так что вот какое дело, господа. Японца мы с вами бить помаленьку научились. А теперь нас начали жрать изнутри, и эта тварь пострашнее японца будет, потому что не в лоб идет, а исподтишка, через воду да через грязные руки. С этой минуты отряд переходит на осадное санитарное положение. Порядки вводятся новые, строгие, и спрашивать за них буду как за боевой приказ.

По рядам прошло движение. Кто-то переступил, кто-то переглянулся. Слово «тиф» на войне пугает, и очень.

— Третью роту на карантин, всю, целиком. К ним не подходить, от них ничего не принимать, в наряды, в караулы, к кухне не ставить. Пусть сидят у себя, и всем им повязку на рукав, чтоб издали видно. Копать для них отдельные нужники, старые засыпать землей и залить хлоркой не жалея. Воду сырую не пить никому! Кухням кипятить круглые сутки. У колодцев и ручьев ставлю часовых, и приказ им будет отдельный, о нем после. Перед едой всем мыть руки, всем! Еще вырыть десять землянок под больных. Дай бог, чтоб они нам не понадобились. Но рыть сегодня же.

Он перевел дух и оглядел строй. Люди стояли, переваривали.

— А теперь главное, — продолжал Лихарев, и голос у него стал еще мрачнее. — Всем этим ведает отныне лекарь наш, Вадим Александрович Дмитриев. Прошу любить и жаловать. С этой минуты он получает чрезвычайные полномочия по всей санитарной части. Что он прикажет насчет распорядка, еды, воды, нужников, мытья и прочего, то считать за мой личный приказ. Прикажет вашей роте всю ночь кипятить воду, будете кипятить и не роптать. Скажет спалить обмундирование, спалите. Скажет мыть руки десять раз на дню, будете мыть.

Он сделал паузу. Тяжелую — дальше некуда, и медленно прошелся и по строю глазами, с каждым встретившись взглядом.

— И вот что зарубите себе накрепко. Кто вздумает саботировать распоряжения лекаря, отлынивать, тянуть, делать вид, тот пойдет под трибунал. За неисполнение приказа в боевой обстановке. Я не шучу и повторять не буду. Что до нижних чинов, за глоток сырой воды пороть на месте, тут же, не докладывая мне и разбирательства не заводя. Часовой у колодца волен врезать прикладом, кто полез с флягой. Все. Вопросы?

Вопросов не было. Стрижак покрутил головой, но промолчал. Воздвиженский кивал. Ему объяснять дважды не надо. Зубелин таращился на меня, будто впервые увидел. Штатский лекарь, которому подчинили строевых офицеров, зрелище для армии небывалое, но приказ есть приказ, а Лихарева тут уважали и боялись в правильной пропорции.

— Тогда по местам, — закончил Лихарев. — Стройте роты и зачитывайте приказ по отряду. Слово в слово. Растолкуйте людям, что к чему, чтоб не бунтовали. Разойдись.

Строй рассыпался. Офицеры и фельдфебели пошли по ротам, и скоро по всем углам позиций началось построение. Роты выводили, ставили в шеренги, и ротные командиры зачитывали новый порядок. Тот самый, медицинский. Солдаты слушали, кто с недоумением, кто с угрюмой покорностью, и было по лицам видно, что половина их мало чего понимает.

Ничего. Поймут. Не через уши, так через другое место. По которому бить будут.

Санитарную команду собрали быстро. Я объяснил им, что теперь они живут отдельно, к своим не ходят. Принято это было хмуро. Но приказ, куда денешься.

Первым делом их бросили рубить гаолян, потому что без топлива вся моя затея с кипятком бессмысленная. Рубили осторожно, с оглядкой, потому что японец сидел напротив и мог начать стрелять. Работали быстро — повалили, оттащили в лощину, снова повалили. Гаоляна нужно было столько, чтоб костры под котлами не гасли сутками, а сырой он не горит, дымит и чадит. Потому тут же принялись рыть подземные канавы-сушилки. Насушить его требовалось с большим запасом, потому кипятка теперь надо было море.

Новые кипятильни будут в бочках. Ставили пустой анкерок, окованный железом, заливали водой, а под ним и вокруг раскладывали огонь, и вода в нем держалась ключом, покуда подкидывали топливо. Возле каждой бочки поставил человека следить, чтоб не сняли раньше времени, чтоб кипело полных пятнадцать минут по часам. Кипяченую сливали в отдельные баки.

С часовыми у колодцев вышло быстро. Там Стрижак расставил своих казаков, а казак человек серьезный, ему только скажи кому врезать, и он это сделает запросто. Поставили у каждого колодца и у каждого ручья по два, и приказ им прочли особо.

Отдельно я взялся за мытье рук. Просто скомандовать «мойте» ничего не даст, солдат помочит пальцы да оботрет о штаны, вот и все мытье. Значит, надо устроить так, чтоб не отвертелся. Я велел наделать рукомойников. Бак с водой наверху, снизу палочка-затычка, приподнял ее, потекла струйка, отпустил, перестала.

Само мытье я разбил на две части. Сначала очистка. Мыло и кипяченая теплая вода. Мыло смывает с кожи жир, пот и грубую грязь, и микроб остается на голой коже беззащитный. При каждом посту я поставил ответственного. Он выдает солдату кусочек мыла, маленький, чтоб не растащили, и следит, чтоб тер как следует, а не для виду. Остался после мытья огрызок мыла — выбрасывать его без жалости.

Дальше ополаскивание. Слабый раствор хлорной воды, десятая или доля процента, не крепче, чтоб кожу не слишком жег. На чистой, обезжиренной коже хлор добивает тифозную палочку за секунды, тут она уже не спрячется. Теперь руки чистые, садись есть.

Одна беда, погода. На дворе то дождь, то ниже нуля, на морозе с водой не намоешься, руки задубеют и потрескаются. Значит, оба поста пришлось загонять под крышу, в теплые тамбуры. А воду в баках держать теплой постоянно. Возни много, но иначе никто мыться не станет, а треснувшая от холода кожа сама ворота для заразы.

И последнее в этом деле, руки после мытья беречь. Кожа от хлорки сохнет, трескается, а в трещину зараза лезет с удовольствием. Потому у выхода из санитарной зоны я поставил табуреты, а на нем широкую жестяную банку с мазью. Смешал вазелин, ланолина, чего было немного, и капнул туда камфоры с ментолом. Не для пользы, а для запаха, чтоб пахло по-докторски, авторитетно.

Порядок такой. Помыл мылом, ополоснул в хлорке, вытер руки, а после ответственный за мазь ложкой кладет каждому в горсть, руки его не касаясь, и следит, чтоб втер. Мазь ложится пленкой, закрывает трещины, кожа цела. Мелочь, но важная.

К полудню отряд было не узнать. Всюду копали, рубили, таскали. Дымили костры под бочками, и над всем этим стоял ор унтеров, гонявших солдат. Похоже на муравейник, в который ткнули палкой.

А мне пора было думать о самом главном. Порядок порядком, а больных надо еще и лечить, а лечить нечем. Настоящего лекарства от тифа тут нет и не будет, придется ждать, покуда организм сам справится или не справится. Мое дело помочь ему продержаться.

Активированный уголь. Больные будут глотать эту черную взвесь литрами. Уголь в кишках связывает отраву и уводит ее наружу, не давая всосаться в кровь. Но угля нужна уйма, а его у меня с собой взято всего ничего. Значит, жечь, и сегодня же.

Но уголь — это полдела. При тифе в кишках вызревают глубокие язвы. Стенка кишки истончается до папиросной бумаги. И если такой больной сжует сухарь, кишка в этом месте порвется. А порвется, значит перитонит и верная смерть.

Потому диета у тифозных отныне строжайшая. Бульон да слизистые отвары, разваренный до кашицы рис или овес, процеженный сквозь марлю, чтоб ни крупинки твердой. Ни крошки настоящей еды, покуда я не разрешу, а разрешу я нескоро. Заодно поить солевым и сахарным, восполнять то, что уходит с поносом и с потом. И охлаждать, обтирать спиртом, класть холодные компрессы на живот. Холод на живот вдвойне полезен, сужает сосуды.

Я нашел Кузьму Лукича у кипятильной бочки, он махал рукой солдату, чтоб тот подкинул огня.

— Кузьма Лукич, брось пока бочки, найдется кому смотреть. Пойдем уголь жечь, дело не терпит.

Фельдшер поглядел на меня, вытер ладони о фартук.

— Уголь-то на что, ваше благородие? Печку топить и так хватает.

— Не печку топить. Больных им поить будем. Пойдем, по дороге растолкую. Времени в обрез.