Глава 13

Один здоровенный, в картузе, двое поменьше. Хм, точно не грабители: грабители не топчутся час на морозе у чужой поленницы, да и лица не те. Лица просительские. Время подходящее, в объявлении стояло с семи до девяти. Стоять на таком морозе — само по себе рекомендация.

— Ко мне, господа? По объявлению?

— Так точно, — ответил за всех самый плечистый и, несмотря на холод, стянул с головы помятый картуз.

— Тогда порядок такой. Я поднимаюсь, вы заходите по одному. Кто первый пришел, тот первый и идет. Остальные ждут во дворе.

Разговаривать я решил во второй квартире. В свою пускать незнакомых людей не хотелось, а эту им все равно показывать. Я принес от себя лампу, табурет и банку крупной соли, лампу поставил на подоконник. Печь топилась, лед со стекол сползал, но от стен еще тянуло холодом. Лампу я поставил так, чтобы свет падал на дверь: кто входит, тот весь на виду. Старый прием, работает безотказно.

Первым вошел мужчина неопределенного возраста в потертом пальто. Снял шапку и поклонился. Взгляд заискивающий, бегающий.

— Прохор Зотов, господин доктор. Бывший ротный фельдшер. Имею опыт по земской больнице. Фармакопею знаю-с, латынь разумею.

Говорил он хорошо, но от него тянуло мятными леденцами. Дешевый способ перебить вчерашний перегар. Лицо одутловатое, на носу и щеках красная сеточка лопнувших капилляров. Стаж у сеточки многолетний.

— В земской я при докторе Успенском состоял, в Костромской губернии, — частил он дальше. — Порошки развешивал, микстуры готовил по прописям, банки ставил, кровь пускал. Все могу-с, вы только испытайте.

Может, и состоял. Может, даже развешивал. Лет десять назад, пока не начал злоупотреблять.

— Фармакопею, значит, знаете, — вздохнул я. Не хотелось поступать жестко, но куда деваться. А может, и что-то поймет сейчас. Маловероятно, но все-таки.

— Руки вперед вытяните. Пальцы растопырьте.

Он сообразил, к чему это, и на секунду замялся. Но руки вытянул, что делать. Кончики пальцев мелко, противно дрожали.

— Это с холоду, господин доктор, — быстро сказал он, заметив мой взгляд. — Второй час во дворе стоим-с.

— С холоду дрожь крупная, всем телом. А такая — от другого. Я писал в объявлении: трезвость. Увы. Ступайте.

— Господин доктор, — он понизил голос, — я ведь и за тридцать пойду. И за двадцать пять, на испытание. Вы человека без куска хлеба оставляете.

— Кусок хлеба у вас есть, вы его пропиваете. Это разные вещи.

Он приоткрыл рот, собираясь возразить, посмотрел мне в лицо и передумал. Махнул рукой, как человек, которому отказывают не в первый раз, и побрел вниз по лестнице. Внизу хлопнула дверь.

Жаль его? Да, конечно. Но я не могу поставить под угрозу жизни больных. Уйдет в запой, температурный режим помещения нарушится, и конец всему.

Вторым поднялся здоровенный плечистый парень с широким простодушным лицом, тот самый, что отвечал за всех во дворе.

— Трофим Шилин, вашбродь! Санитаром был, в Первом Сибирском корпусе! Силы во мне много: тяжести носить, полы драить, дрова колоть — все могу. Как вол работать буду!

Он стоял посреди пустой кухни, как шкаф, и мял в руках картуз.

— Где раненых таскал?

— Под Ляояном, вашбродь, и на Шахэ! С позиций до перевязочного, по восемь верст случалось. Двоих разом уносил, коли легкие.

— Верю.

— А еще я, вашбродь, покойников не боюсь! Иные брезгуют, а мне что. Человек и человек.

— Ценное качество.

Я посмотрел на его руки. Крестьянские, привычные к плугу и топору. Пальцы толстые, как сардельки, под обломанными ногтями многолетняя грязь, которую не возьмет никакое мыло.

— Сила — это хорошо, Трофим, — сказал я мягче, чем собирался. — А весы аптекарские знаешь? Миллиграммы отмерить сумеешь?

— Никак нет, вашбродь! — бодро гаркнул он. — Но вы покажите, я мигом обучусь!

Не обучится. Мужик честный, работал бы как вол, тут он не соврал. Только гирьку в полграна он этими пальцами даже не подденет. В барак бы его, санитаром, — там бы ему цены не было. Но в барак нанимаю не я, а сюда он не годится. Ему бы труд попроще, а у меня не дровяной склад.

— Подожди пару дней. Мне сперва нужен человек с опытом. Если никого не найдется, поговорим с тобой еще раз.

Он потоптался, надел картуз, снова сдернул его на прощание. Просиял так, будто его уже взяли, и загрохотал сапогами по ступеням.

Двое из троих мимо. Что ж, объявление свою работу сделало: отсеяло город до трех человек, а дальше уже приходится самому.

Третий вошел тихо. Жилистый мужчина лет тридцати пяти, одет бедно. Шинель, старая выцветшая гимнастерка без погон, стоптанные сапоги. Но гимнастерка выстирана, воротничок подшит свежей белой тканью, а сапоги вычищены дегтем до блеска. Бедность бывает разная. Эта опрятная.

— Имя?

— Семен Лутков, господин доктор.

Голос спокойный, без заискивания. Он молча достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист.

— Рекомендация от старшего ординатора Мукденского госпиталя. Работал старшим санитаром, прикомандированным к аптеке. За провизора не могу, но кое-что умею. Помогал во всем.

Я развернул лист. Бумага настоящая: штамп госпиталя, подпись, казенные обороты. Но больше бумаги мне понравились его руки. Жесткие, рабочие, с аккуратно подстриженными чистыми ногтями. На войне чистые ногти не щегольство, а характер.

— Почему из Мукдена ушел?

— Ранен был. В плечо, выздоровел, но в строй не вернули, списали в тыл. С тех пор кормлюсь поденной работой: грузил на станции, дрова пилил. Работа эта не по мне, я к аптечному делу привык. Да хоть бы даже не в аптеке работать, а чем-то поприличней заниматься.

— Что в аптеке делал?

— Посуду мыл и стерилизовал. Порошки растирал в ступке и развешивал, под надзором провизора. Сигнатуры клеил, растворы разносил по отделениям. Спирт принимал и сдавал по записи, до золотника. За полгода недостачи не случилось ни разу, о том в бумаге сказано.

Про спирт он ввернул не зря. Понимает, о чем на самом деле спрашивают, когда спрашивают про аптеку.

— Сигнатуры читать умеешь?

— Печатные разбираю. Латыни не знаю, но названия помню на вид: где кислота, где опийная настойка, где наружное. Путать их нельзя, с этого в аптеке служба и начинается.

Правильный ответ. Хуже нет помощника, который знает наполовину и стесняется переспросить.

Из саквояжа я достал деревянную коробочку с латунными весами и набор гирек размером с ноготь. Рядом поставил соль.

— Отвесь мне один скрупул и два грана. Соль вон из банки.

Скрупул и два грана — это чуть больше грамма с третью. На глаз такое не отвесишь, тут либо умеешь работать с весами, либо нет.

Семен не суетился. Проверил, ровно ли стоит коромысло, взял пинцет, привычным скупым движением подцепил крошечные гирьки и положил на чашу. Потом кончиком ножа отсыпал соль на другую, по нескольку крупинок за раз, пока стрелка не замерла посередине. Ни одна крупинка не упала мимо.

Я удовлетворенно кивнул. Семен тем временем окинул взглядом пустую кухню и закрытую дверь в комнату.

— Господин доктор, — вдруг сказал он, кивнув на дверь. — Если вы тут аптеку под мази или капли разворачивать думаете, пустая комната вам не сгодится. Полки нужны.

Я прищурился:

— И что предлагаешь?

— Плотницкое дело я от отца знаю, рукастый. Инструмент свой есть. Купите сосновых досок и гвоздей, я за день ту комнату от пола до потолка полками зашью. Хоть под банки, хоть под бутыли. Все по отвесу сделаю, не рухнет. Даже красиво будет, глаз порадуется.

Идеальный кандидат. Чистоплотный, исполнительный, аптекарь и плотник одновременно. Такие на дороге не валяются.

— Условия такие. Жалованье сорок рублей в месяц. Жить будешь здесь же, на кухне, койку купишь себе сам. Деньги на еду выдаю отдельно. Но два правила. Первое: ни капли спиртного. Ни по праздникам, ни с мороза. Второе: все, что происходит в этой квартире, все, что мы тут будем варить, резать или прибивать, — тайна. От всех. Понял?

— Понял, господин доктор. — Семен серьезно кивнул. Ни удивления, ни лишних вопросов.

— Спрашивай, если есть что.

— Один вопрос. Харчи — сам себе готовлю?

— Сам, на этой плите. Деньги на еду отдельно, я сказал. Пить чай ко мне не набивайся, я его пью один.

— Понял, — повторил он, и мне показалось, что в глазах у него мелькнуло что-то похожее на одобрение. Наверное, правильно, что я поначалу выгляжу суровым. Таков привычный образ хорошего начальника. А дальше посмотрим. Все будет зависеть от него.

— Ночевать когда переберешься?

— Завтра с утра, если позволите. Койку днем куплю на толкучке, а до этого и на полу перебьюсь, у печи. Мне не привыкать.

— Полки по трем стенам, от пола до потолка. Проходы чтобы остались, у окна место под стол. Печь топить придется так, чтобы держалось тепло, но не жара. Градусник повешу сам и покажу, что мне нужно. Даже не один градусник, а несколько. Вдруг один сломается.

Семен кивал, глядя уже не на меня, а на стены. Прикидывал доски.

Внизу загремело, по лестнице затопали, и в дверь просунулся Ковалев.

— Господин доктор, принимайте товар.

Двое китайцев-грузчиков втащили одну за другой четыре корзины, переложенные соломой. Склянки с широким горлом, литровые бутыли, аптечные банки. Я вынул одну наугад, посмотрел на свет, провел пальцем по горлышку. Чистая, без сколов. Вынул еще пару из другой корзины, потом из третьей. То же самое. Ковалев наблюдал молча и спокойно. Понимал, что принимают товар, а не проверяют его честность. Первая партия, сотни полторы.

Семен, не дожидаясь распоряжения, принял у грузчиков последнюю корзину и отнес в комнату сам.

Ковалев подал бумажку с расчетом: цена, его пять процентов, все столбиком, копейка в копейку. Я расплатился.

— Прохор Данилович, еще дело. Сосновых досок на полки в комнату и гвоздей к ним. Сколько надо, он скажет. — Я кивнул на Семена. — Как привезут, начнет работать.

Ковалев смерил Семена взглядом. Кивнул.

— Доски сухие надо, — сказал Семен. — Сырая сосна поведет, полки перекосит. И гвоздей два размера.

— Есть у меня сухая, с лета лежит, — отозвался Ковалев. В голосе у него появился интерес. — Завтра утром сделаем.

Эти двое, думаю, договорятся.

Семен ушел ночевать к себе: кухня за сутки прогрелась только до того, что вода в ведре перестала замерзать. Решили, что утром он придет с вещами и возьмет на себя обе печи.

Я запер двери и вернулся к себе. Стянул сапоги, сел на кровать и прикинул, что дальше. Посуда есть, человек есть, завтра будут доски. Еще нужны спиртовка, кастрюли, сито, марля, воронки, градусники — это все покупается за день в любой лавке и подозрений не вызывает. Труднее будет с остальным, но об этом голова пусть болит потом. Сначала полки, тепло и чистота.

Снизу, из лавки, глухо доносилось, как Ковалев двигает ящики, закрываясь на ночь. Надежный дом. Для того, что я затеял, лучше не найти: хозяин молчит, потому что ему платят, сосед на площадке теперь свой, а больше тут никого.

Дело сдвинулось. Я загасил лампу и уснул раньше, чем успел додумать мысль до конца.

Утром я вышел затемно, и Семен уже стоял у лестницы. С солдатским мешком за плечом и деревянным ящиком в руке — инструмент, надо полагать. Мешок тощий: все имущество человека умещалось за одним плечом. Пришел раньше, чем уговаривались.

Я отдал ему ключ, показал сарай с дровами и бочку у крыльца.

— Первым делом обе печи. Потом перемой все склянки в горячей воде с содой, просуши и расставь у теплой стены. Еда — вот, на первые дни. — Я дал ему три рубля. — Вернусь вечером, проверю.

— Слушаюсь.

Улица просыпалась. У пекарни грузили в сани лотки, китаец-водовоз долбил лед на бочке, от вокзала тянулся обоз. У госпитальных ворот стояли сани, и по двору уже несли носилки. Здесь утро начиналось раньше, чем везде.

В восемь я сидел в кабинете главного врача, на том же стуле у стены. Табачный дым висел слоем уже с утра. Дежурный докладывал по журналу: за ночь поступило восемь, самотеком с вокзала, — трое обмороженных, двое кишечных, трое раневых. Умерло четверо, из них двое во втором хирургическом, у меня. Один — тот, вчерашний, с упавшей температурой: с ним все было понятно еще на утреннем докладе. Второй — запасной с гангреной, из-за ширмы.

— Принятые с поезда размещены, — закончил дежурный.

— Ясно, — сказал Сазонов. — Дальше.

Происшествий за ночь не случилось, если не считать очередной драки в пятой палате непонятно из-за чего. Драчуны получили подзатыльников от санитаров, и их развели по разным углам.

Лебедева повторила про перевязочные материалы, теми же словами, что вчера, и с тем же результатом. Шульц доложил, что спирта отпущено все, что можно, и вставил, что расход по-прежнему превышает всякое разумение; на него привычно не обратили внимания. Явно намекал, что надо как-то бороться с воровством, но пока без толку. Гуров доложил про дрова и про дезинфекционную камеру, в которой текла вода.

Все одно и то же. Новое утро почти повторение прошлого.

Сазонов распорядился насчет операционной: с десяти Вельский, с двух Левицкий.

— У меня три случая, — сказал Вельский. — Резекция плеча и два осколочных. Прошу до двух операционную не занимать и наркотизатора дать одного на все три.

— Вадим Александрович, списки на выписку сегодня будут? — спросил Сазонов.

— К полудню будут.

Он кивнул и перевернул лист. Госпитальная машина скрипела, но крутилась.

Я слушал вполуха и смотрел через стол на Вельского.

Сначала смотрел от нечего делать. Потом внимательно.

В кабинете стоял полумрак. При таком свете зрачки у любого человека расширены. У Вельского они стояли точками. Булавочные головки за стеклами золотого пенсне.

И он чесался. Не как нервный человек, а мелкими, смазанными движениями, будто его щекотал пух: потер кончик носа, тронул шею над воротничком, провел ногтем по тыльной стороне ладони. Через минуту опять нос. Сам он этого, судя по всему, не замечал.

При этом говорил он внятно и по делу. Спорил с Сазоновым, называл цифры, торговался за операционную. Руки, по обыкновению, держал на столе — длинные, белые, ухоженные. Голова работала.

Морфий. Он дает выброс гистамина в кровь, кожа зудит, и человек под дозой постоянно, бессознательно почесывается. Эту моторику я знаю. К ней прилагался цвет лица: сероватый, восковой, пока несильно, но заметно, если знать, куда смотреть. И сухая кожа. Вчера я ничего этого не увидел, потому что не обратил внимания, было не до того. Сегодня посмотрел.

Удивляться, кстати, нечему. Морфий в госпитале — вещь такая же привычная, как йод. Шприц в каждом отделении, ампулы под отчет, но отчет пишет тот же, кто назначает. Врач работает много, спит мало, и однажды пробует снять усталость самым простым и доступным способом. Помогает. Потом помогает еще раз. А через полгода он уже не усталость снимает, а глушит ломоту и врет себе, что бросит когда захочет. Я таких видел. Заканчивают все одинаково.

Оперирует он, судя по разговорам, хорошо, и отделение у него образцовое. Пока. Морфинист за операционным столом — это может быть ненадолго.

Очень интересно, однако. Старший ординатор чистой хирургии, оперирует каждый день. Знают об этом коллеги? Или знают и молчат, потому что говорить себе дороже?

Я отвел глаза. Не мое дело. Точнее, пока не мое.

Расходились после совещания все разом, в дверях стало тесно. Вельский прошел мимо, кивнул мне, будто хотел что-то сказать, но передумал. Вблизи стало видно то, что скрадывал полумрак: кожа на скулах сухая, с мелким шелушением, но воротничок свежий, запонки золотые. Аккуратный человек. Аккуратные держатся дольше всех — зато потом быстро летят в пропасть.

Барак за сутки не стал раем, но порядка всё-таки стало больше. Уже что-то.

Я собрал в ординаторской отделения всех, кого можно было ненадолго оторвать от работы: Гольдина, Мухина, Снегирёва, Савельева и старшую сестру Агееву.

— Времени мало, поэтому коротко. С сегодняшнего дня вводим два новых правила. Первое касается свежих огнестрельных ран. Узкую сквозную пулевую рану без перелома, сильного кровотечения, размозжения, занесённой грязи и кусочков ткани без нужды не расширяем. Чистая повязка, покой и наблюдение. Но осколочные, рваные и загрязнённые раны наглухо не зашивать. Особенно если внутри обрывки шинели, земля, раздробленная кость или мёртвая ткань.

Гольдин осторожно поднял руку.

— Про вторичный шов писали. Я читал. Но у нас так не слишком принято.

— Потому что со швами торопятся. Хирургу хочется закончить работу красиво — стежок к стежку, сверху чистая повязка. А что осталось в глубине, снаружи уже не видно. Через два дня под этой красотой гнойный затёк. Иногда гнилостная флегмона, а если особенно не повезёт, газовая.

— А если рана на вид чистая? — спросил Мухин.

— Тогда не трогаем без показаний. Но если рана была слепая, осколочная, с размозжёнными краями, наружная чистота ничего не значит. Раскрываем, убираем инородные тела и всё явно нежизнеспособное. Сосуды, нервы и здоровую мышцу бережём. Рану оставляем открытой.

— А зашивать когда?

— Не по календарю. На четвёртый или пятый день только осматриваем. Если нет гноя, некроза, нарастающего отёка и жара, края можно сблизить отсроченными швами. Уже нагноившуюся рану закрываем позднее, после полного очищения и хороших грануляций. Хоть через неделю, хоть через две. Запирать инфекцию внутри ради красивой повязки я не позволю.

Я взял со стола резиновую трубку от кружки Эсмарха.

— Теперь второе. Некоторые глубокие гнойные раны будем промывать продолжительно. Именно некоторые, а не все подряд. Если рана поверхностная и отделяемое свободно выходит, бутыль над ней не нужна.

Я положил трубку на стол и провёл пальцем от одного её конца к другому.

— Тонкую трубку вводим в верхнюю часть полости. Внизу должен быть широкий свободный отток: через рану, дренаж или контрапертуру. Раствор входит сверху, проходит через полость и стекает в отдельный сосуд. Если жидкость входит, но не выходит, систему немедленно перекрыть и звать врача. Иначе вместо промывания получим новый затёк.

Савельев кивнул.

— Это верно, господин доктор. Присохшую повязку отдирать — самое жуткое дело. Марля к мясу прикипает. Иной санитар нарочно рвёт разом, чтобы короче мучить, а там кровь.

— Присохшие повязки больше не срывать. Сначала отмачивать тёплой кипячёной водой или солевым раствором. На грязные, отёчные раны будем по показаниям класть пятипроцентные солевые повязки. Но не на всё отделение и не навечно. Как только рана очистится и появятся хорошие грануляции, крепкий раствор отменяем.

Снегирёв поправил очки.

— А для постоянного промывания что брать? Марганцовку?

— Первое время только тёплый стерильный физиологический раствор. Марганцовку круглые сутки лить не будем. Она может повредить живую ткань. Если понадобится антисептическое промывание, раствор приготовит Шульц по точному весу. Никаких «бледно-розовых» и «чуть покрепче» на глаз.

Снегирёв молча кивнул.

— Вопрос не только в растворе, — продолжил я. — Нужны трубки, бутыли, стойки и сосуды для стока. Тихон Кузьмич, это вам. Кружки Эсмарха, катетеры, дренажи, всё подходящее. Бутыли от литра и больше. Штативы можно сколотить из досок, но каждая бутыль должна висеть надёжно. Под койку ставить таз или банку для отработанного раствора.

Савельев прикинул, шевеля губами.

— Кружек Эсмарха на цейхгаузе десятка полтора, знаю, где лежат. Катетеры сыщем. Бутыли у провизора попрошу, из-под растворов. Он их копит, ничего не выбрасывает, запасливый. Только на всё это добро нужно требование. По форме, с подписью, иначе Гуров и разговаривать не станет.

— Требование напишу сегодня. Начнём с трёх самых тяжёлых больных, у которых глубокие полости и плохой отток. Дарья Семёновна, сестрам объяснить: следить не только за каплями сверху, но и за тем, что выходит снизу. Записывать время, сколько раствора вошло и сколько приблизительно вышло. Если дренаж перестал пропускать, не проталкивать его проволокой и не лить сильнее. Перекрыть бутыль и позвать врача или фельдшера.

— Объясню, — сказала Агеева. — Уследим.

— И кожу вокруг раны смазывать вазелином. Иначе постоянная сырость её разъест.

Гольдин поднял руку, как гимназист.

— Вадим Александрович, а в историях это как записывать? Раньше писали «перевязка», и всё.

— Коротко, но точно. Состояние раны, количество и вид отделяемого, запах, отёк, что иссечено, какой дренаж поставлен, чем и сколько промыто. Для систем отмечать, свободен ли отток. Через месяц у нас должны быть не впечатления, а результаты.

Я оглядел всех.

— Вопросы кончились? Яков Наумович, кто первый на столе?

— Осколочное бедро. Ранен три дня назад, вчера доставлен поездом. Рана зашита ещё в Мукдене. Температура тридцать девять и две, отёк поднялся выше колена.

— Вот на нём и покажу. Готовьте. И ещё: списки на выписку я обещал Сазонову к полудню. Яков Наумович, допишете по вчерашнему обходу, я проверю и подпишу.

— Уже почти готовы.

Готовили быстро, по вчерашнему порядку. На первом столе солдата раздевали, снимали старую повязку и мыли ногу. На втором раскладывали отдельный комплект инструментов. Следующего больного пока оставили на носилках за перегородкой, чтобы не готовить его рядом с открытой гнойной раной.

Я вымыл руки, обработал их спиртом и подошёл к столу.

Нога распухла до колена, кожа блестела и была натянута. Швы лежали часто и ровно, стежок к стежку. В Мукдене его зашивал аккуратный доктор. Возможно, тогда рана казалась чистой. Возможно, торопились освободить стол перед следующим эшелоном. Теперь под аккуратными стежками зрела беда.

Мухин наложил маску, начал подавать хлороформ и вслух считать дыхание. Я проверил пульс, дождался, пока солдат перестал отвечать, и снял первый шов.

Из-под стежка сразу выступил густой жёлто-зелёный гной. Затем его вытолкнуло сильнее, вместе с пузырьком воздуха и тяжёлым гнилостным запахом. Гольдин рядом невольно задержал дыхание.

— Смотрите, — сказал я. — Вот почему сомнительную осколочную рану нельзя запирать наглухо. Не потому, что любой шов преступление, а потому, что под ним мы теряем возможность наблюдать и обеспечивать отток.

Я снял остальные швы и развёл края. В глубине обнаружился карман, уходивший вниз и назад по бедру. Кожа вокруг была отёчной, но резать по всей границе отёка не требовалось. Я продлил разрез вдоль раневого канала, раскрыл гнойный затёк и рассёк напряжённую фасцию над размягчённым участком.

Ножницами и пинцетом удалил серые лоскуты клетчатки, обрывки фасции и мышцу цвета варёного мяса. Она не сокращалась от прикосновения и почти не кровила. Жизнеспособные мышечные пучки оставлял, даже если выглядели ушибленными. Крупных сосудов и нервов осколок, по счастью, не задел.

Несколько мелких сосудов закровили. Я перевязал их кетгутом.

Гольдин стоял рядом без дела и старался не мешать.

— Пульс считайте.

Он приложил пальцы к запястью.

— Сто двенадцать. Частый. Пока наполненный.

— Следите, чтобы не становился нитевидным. Мухин, дыхание?

— Ровное. Двадцать два.

В нижней части полости оставался глубокий карман. Через основной разрез он опорожнялся плохо. Я нащупал безопасное место, сделал небольшую контрапертуру и вывел через неё широкий резиновый дренаж.

В верхнюю часть полости уложил тонкую трубку с боковыми отверстиями.

— Когда принесут штатив, сюда пойдёт физиологический раствор, — сказал я. — Сверху через тонкую трубку, снизу свободный отток через дренаж. Под койку поставить отдельную банку. Пока системы нет, промывать тёплым солевым раствором из шприца каждые два часа. Без давления. Сколько ввели и сколько вышло, записывать.

Я ещё раз промыл полость, пока вытекающая жидкость не стала заметно чище. Глубоко рану не тампонировал, чтобы не перекрыть отток. Края рыхло прикрыл марлей, смоченной пятипроцентным солевым раствором, и наложил сверху впитывающую повязку.

Швов не накладывал.

— Первые сутки пульс и температуру каждые четыре часа, — сказал я. — Следить за отёком выше колена, болью, цветом кожи и запахом отделяемого. Если отёк пойдёт вверх, пульс участится или появится крепитация, сразу за мной. Повязку менять по промоканию, но без лишнего тормошения раны. Пить давать часто, понемногу.

Я выпрямился и посмотрел на раскрытую рану.

— На пятый день только осмотрим. Если не будет нового некроза, гноя и нарастающего воспаления, можно будет подумать о сближении краёв. Если рана останется грязной, будет лежать открытой столько, сколько потребуется. Обещать, что через две недели он уйдёт своими ногами, я не стану. Но кость и сустав, похоже, целы. Если остановим инфекцию, ногу сохраним.

Гольдин уже писал.

— Иссечение нежизнеспособных тканей, раскрытие затёка, контрапертура, два дренажа, промывание физиологическим раствором, — продиктовал я. — И отдельно отметьте, что рана поступила ушитой.

Он поставил точку.

— Записал.

— С сегодняшнего дня записываем всё. Теперь следующего.