Глава 21

Склад Черепанова я нашел на Пристани, за хлебными лабазами, там, где он и говорил искать при знакомстве: длинный амбар без окон, при амбаре лавка, над дверью доска с облупленной надписью «Пушной товар». Внутри у стен лежали тюки, на прилавке стопами беличьи шкурки, и приказчик-китаец ловко перевязывал их бечевкой, даже не глядя на руки.

Черепанов вышел из задней двери раньше, чем приказчик успел меня о чем-нибудь спросить. Посмотрел без удивления, как будто я захожу сюда через день.

— За мехом?

— За рукавицами. Руки мой инструмент, а я их морожу каждое утро.

— Это правильно. — Он сказал приказчику два слова по-китайски и кивнул мне на заднюю дверь. — Пойдемте, там выбор.

В задней комнате никакого выбора не было. Стол, весы, счеты и полки со связками шкурок. Черепанов прикрыл дверь, сел и протянул руку ладонью вверх.

Я достал из саквояжа сложенные вдвое листы и отдал. Он смотреть их не стал — это не в его компетенции.

— Когда передадите?

— Сегодня.

Он поднялся, ушел за дверь и вернулся с парой рукавиц мехом внутрь и положил на стол. — Три рубля. Кто зашел за рукавицами, тот без рукавиц не выходит. Иначе неаккуратно.

Рукавицы были хороши, и три рубля я отдал без сожаления. Аккуратность тут стоит дорого.

От склада я поехал не домой. Отпустил извозчика у железнодорожного собрания, прошел квартал пешком, свернул и постоял у афишной тумбы, разглядывая в темноте объявления, которых не читал. Улица за спиной жила своей жизнью и мной не интересовалась. Знакомая калитка, два удара в дверь и еще один.

Ракитин сидел при лампе и что-то писал.

— Приветствую, доктор.

— Список у Черепанова. Отдал час назад.

— Хорошо. — Он посмотрел на меня внимательнее. — Но вы не только за этим пришли.

— Верно. Есть мысль, но я хочу посоветоваться, прежде чем что-то делать.

— Уже интересно. Садитесь и рассказывайте.

Я сел.

— Вельский ведет против меня работу. Собирает сведения, распускает слухи, настраивает людей. Любой на моем месте обязан отвечать, это понятно каждому, кто хоть раз служил в большом учреждении. И Тану это будет понятно тоже.

— И что вы предлагаете?

— Я хочу пойти к нему. Рассказать про конфликт. Не весь, служебную часть: склока, интриги, уважаемый ординатор копает под выскочку из гнойного барака. Объяснить и напомнить, что той ночью у конторы я видел Вельского. Что у них там была назначена встреча, а я влез в нее случайно. И добавить: если Вельский ваш человек, я его не трону. Хотя за его подлость мне давно хочется разбить ему физиономию.

Ракитин достал папиросу, размял, но закуривать не стал. Крутил в пальцах и смотрел мимо меня, в темное окно.

— Давайте разберем, что вы ему этим покажете, — произнес он наконец. — Первое: что вы наблюдательны. Второе: что вы молчали и никуда не побежали. Это плюс, и большой. Третье: что вы признаете его право распоряжаться своими людьми и хотите учесть его интересы. Это ему комплимент.

— Я тоже так думаю.

— Верно, — Ракитин наконец закурил. — А теперь послушайте, чего вы ему не скажете. Вы пришли сами, по личному делу, потому что вам надоел Вельский. Про японцев не заикайтесь вовсе: Для вас Вельский интриган и морфинист, точка. Скажете, повторяю, правду, то есть ее половину. Вы не хотите воевать вслепую и задеть чужие интересы.

Он стряхнул пепел и посмотрел на меня.

— Идите. Когда будет удобно. Вечером, после службы. Вы теперь человек, которому к Тану можно приходить. Рукавицы у Черепанова купили?

— Конечно.

— Вот это правильно, — сказал Ракитин с улыбкой.

На следующий день я поехал в Фуцзядянь.

Харчевню я приметил еще в прошлый раз, когда сани везли меня от Тана: три сотни шагов от того переулка, низкий дом с красными бумажными фонарями у входа и с запотевшими окнами. Место бойкое, из тех, куда заходят и русские, так что мое появление здесь никого не удивило.

Внутри было тесно, жарко и шумно. У дальней стены, за прилавком, парили котлы, над ними в облаке пара работал повар, и стук его ножа о доску шел без перерыва, как машинка. За столами ели китайцы, торговцы и мастеровые, ели быстро, даже торопливо. На меня оглянулись, но без особого интереса: русский зашел поесть, бывает.

Я сел за свободный конец стола у стены. Подошел подавальщик, молодой парень в засаленном фартуке, с полотенцем через плечо.

— Хотеть кушать? — спросил он. — Пельмени есть, лапша есть, курица есть. Шибко хорошо.

— Пельмени. И чаю.

Пельмени принесли быстро, в глубокой миске, с темным соусом в блюдце. Они были хороши, не хуже сибирских, только тесто тоньше. Я съел половину, отложил палочки, которые слушались меня через раз, взял ложку и подозвал подавальщика.

— Мне нужно поговорить с господином Таном, — сказал я как бы промежду прочим.

Лицо у парня стало вытянулось.

— Моя не знай, — сказал он. — Какой господина?

— Передай так: когда мы с господином Таном встречались, мы говорили про корень женьшеня.

Он посмотрел на меня с наисерьезнейшим видом. Затем понимающе кивнул и ушел за прилавок. Оттуда, через заднюю дверь, выскользнул мальчишка лет двенадцати и дверь за ним закрылась.

Я доел пельмени и стал пить чай. Чайник здесь оставляли на столе и доливали кипяток, не спрашивая, так что занятие у меня было надолго. Я пил, смотрел на пар над котлами и никуда не торопился. В госпитале меня никто не хватится, а спешить в таких делах глупо.

Прошло с полчаса. Подавальщик за это время дважды добавил кипятку, теперь не глядя мне в глаза.

Потом у моего стола встал китаец. Немолодой, плотный, с короткой шеей и спокойными руками, в стеганой куртке. Он не был похож на посыльного.

— Господин Тан вас ждет, — сказал он по-русски, и почти чисто. — Прошу.

Я положил на стол деньги за еду. Он посмотрел на монеты, но ничего не сказал: правильно, харчевня не его хозяйство. Мы вышли на мороз и через сотню шагов свернули в знакомый переулок. Серый дом с глухими ставнями стоял, как стоял, и так же не было рядом ни души. Провожатый открыл калитку, потом дверь, и остался снаружи.

В маленькой комнате горела лампа и тлела жаровня. Тан сидел у стола, и перед ним уже стояли чайник и две чашки. Может, он всегда сидел тут с двумя чашками?

— Господин доктор. — Он показал ладонью на стул. — Я рад, что вы запомнили дорогу.

— Дорогу к хорошему чаю запоминаешь быстро.

Он чуть наклонил голову, и я решил считать это одобрением. Потом он разлил чай, и я отпил.

— Вы пришли по делу, — сказал Тан. — Внимательно слушаю.

— У меня в госпитале конфликт, — сказал я. — Старший ординатор Вельский. Он собирает обо мне сведения, распускает слухи и настраивает против меня моих же врачей. Идет обычная служебная грызня, и я в ней обязан отвечать, иначе меня съедят. Но прежде чем отвечать, я хочу быть уверен, что не задену чужого.

Тан держал чашку двумя руками и смотрел на меня без выражения.

— Продолжайте.

— В ту ночь, когда случилось недоразумение с вашим человеком, я после его ухода задержался в конторе. И видел, как к тому же месту пришел Вельский. Он ждал почти полчаса, смотрел на часы и ушел ни с чем. Встреча была назначена, и я ей помешал. Случайно, но тем не менее. — Я поставил чашку. — Поэтому я здесь. Если Вельский ваш человек, я его не трону. Скажу честно: за его подлость мне очень хочется хотя бы разбить ему лицо.

И замолчал, как мне советовал Ракитин.

Тан тоже молчал. Долго, с минуту, и по его лицу нельзя было понять ничего, кроме того, что человек думает. Потом он аккуратно поставил чашку.

— Я хотел бы поговорить об этом позже, — сказал он. — Сегодня, но позже. Вы позволите сначала один вопрос?

— Конечно.

— Вы оперируете? Лечите? Хорошо умеете это делать?

Вопрос был неожиданный, но удивляться я не стал.

— Оперирую. Лечу. Поэтому меня и поставили начальником самого страшного отделения в госпитале.

— Понимаю, — спокойно сказал Тан. — С одним из моих людей случилась неприятность. Наши лекари сделали, что умели. Ему становится хуже. Вы можете посмотреть его сейчас?

— Могу. Но у меня с собой ни инструментов, ни лекарств.

— Это не ваша забота. — Тан поднялся. — Скажите, что нужно. Мои люди достанут все. Сани у ворот.

Сани у Тана были не извозчичьи: крытый меховой возок на полозьях. Мы поехали в глубину Фуцзядяня, узкими улицами, где фонарей не было вовсе, а свет шел из щелей в ставнях и от бумажных фонарей над редкими дверями. Тан молчал, и я молчал тоже, глядя по сторонам и не понимая, как возница угадывает дорогу в этой темноте.

Двор, куда мы въехали, открылся изнутри: ворота распахнули раньше, чем возок к ним подошел. Во дворе горел фонарь, у фонаря стояли трое и при виде Тана согнулись в поклоне. Нас провели через двор в дом, где было жарко натоплено, и дальше, в комнату, где на кане, застеленном одеялами, лежал больной.

Здоровый был мужик. Лежа он занимал кан, почти как двое обычных людей. Плечи борца, толстая шея, бритый лоб, коса разметалась по подушке. По такому лицу хорошо изучать, как выглядит человек, привыкший, что боятся его, а не он. Но сейчас лицо было серое, в испарине.

Правая рука лежала поверх одеяла на подушке, обложенная тряпками с какой-то бурой мазью. Я велел все это снять. Двое китайцев, топтавшихся у стены, кинулись разматывать, и больной зашипел сквозь зубы.

Кисть раздуло. Кожа багровая, натянутая до блеска, горячая. Жар я словно почувствовал ладонью на расстоянии, не прикасаясь. Пальцы полусогнуты и застыли так, отек развел их в стороны. Я тронул средний палец, чуть, на пробу. Гигант дернулся всем телом и слегка застонал, и по тому, как ему было стыдно этого стона, я понял, что боль там серьезная.

На костяшке среднего пальца, над суставом, сидела маленькая, почти зажившая ранка под темной коркой. Я надавил рядом. Из-под корки выступила мутная капля, и от нее пошел гнилостный запах. Такой гной дают не простые нарывы.

— Спросите его, — сказал я Тану. — Он ударил кого-то кулаком в лицо? Недели две назад, может, три. В зубы.

Один из китайцев перевел. Больной ответил, глядя в потолок.

— Он говорит: было, — сказал китаец бесстрастным голосом.

— По зубам попал. Руку рассек. Царапина. Он говорит, зажило через несколько дней.

— Снаружи зажило, — согласился я. — А что говорят ваши лекари?

— Они говорят разное, — произнес китаец. — Последний сказал, что в руку вошла дурная кровь и поднимается к сердцу. Что руку нужно отнять по локоть, пока не поздно. Завтра его должны были везти к человеку, который умеет отнимать руки.

— Руку отнимать не нужно, — сказал я. — Нужно достать из нее то, что там сидит. Переведите ему: в суставе у него обломок чужого зуба. Когда он бил, зуб пробил кожу и сломался внутри. Потом кулак разжался, сухожилие съехало на место и закрыло рану, как заслонка. Снаружи царапина зажила, а зуб остался внутри, вот рука и гниет.

Китаец переводил медленно, подбирая слова, и по лицам вокруг я видел, как сказанное укладывается в головы. Молодые у стены переглянулись. Больной смотрел на свою кисть так, будто впервые ее увидел.

— Вы можете это сделать? — спросил Тан.

— Могу. Сегодня, сейчас. Тянуть нельзя, ваш лекарь в одном прав: дальше пойдет заражение, и тогда счет пойдет на дни. — Я стал загибать пальцы. — Мне нужно: скальпель, желобоватый зонд, пуговчатый зонд, кровоостанавливающий зажим, пинцет, ножницы. Шприц с иглами. Кокаин в порошке или в растворе. Спирт. Марля, бинты, вата. Тонкая резина, хоть перчатка, хоть дренажная трубка. Дощечка под шину. Таз, кастрюля, кипяток. И света. Все лампы, какие есть в доме, сюда.

Тан повернулся к своим и заговорил. Говорил он недолго, вполголоса, но комната пришла в движение. Двое исчезли за дверью, третий побежал за лампами, откуда-то появилась немолодая женщина и стала раздувать очаг под котлом.

Инструменты привезли через двадцать минут, и когда развернули пакет, я присвистнул про себя: сталь была новая, немецкая, гораздо лучше того, чем я работаю в госпитале. Кокаин оказался в аптечной склянке с этикеткой харбинской аптеки, спирт в двух бутылках. Спрашивать, из каких запасов все это взялось среди ночи, я не стал. У аптек Фуцзядяня, как известно, глубокие подвалы.

Дальше пошла обычная работа, и комната для нее годилась: жарко, светло от четырех ламп, стол выскоблен и накрыт чистой простыней, которую я велел прогладить горячим утюгом с двух сторон. Инструменты прокипятили в кастрюле. Руку больного вымыли теплой водой с мылом, я протер кожу спиртом от кончиков пальцев до середины предплечья, не жалея, и багровая кисть заблестела под лампами.

Больного усадили к столу на низкий табурет, руку уложили на простыню. За спиной у него встали двое, по молчаливому знаку китайца-переводчика, и взяли его за плечи. Он недовольно дернулся и что-то сказал.

— Он говорит, что держать его не нужно, — перевел китаец. — Он не ребенок.

— Пусть держат, — сказал я. — Это нужно не ему, а мне. Дернется рука, и я испорчу то, что можно не портить. Переведите: чем неподвижнее он сидит, тем быстрее все кончится.

Я набрал в шприц раствор кокаина и обколол сустав с тыла, вокруг ранки, тонкой иглой, взяв кожу в складку. Он перенес уколы молча, только ноздри раздувались. Мы подождали. Я тем временем пуговчатым зондом тронул корку, снял ее пинцетом. Под коркой открылось отверстие с булавочную головку, и из него лениво выдавилась еще одна мутная капля.

— Теперь главное, — сказал я. — Переведите ему: пусть сожмет руку в кулак. Медленно, как сможет. Будет больно. Но надо.

Китаец перевел. Больной посмотрел на меня как на человека, который потребовал сунуть руку в кипяток. Именно этого движения он не делал вторую неделю.

Он сжал. Медленно, с хрипом сквозь зубы, наливаясь темной кровью в лице, и распухшие пальцы поползли к ладони. До кулака не дошло, да и не могло дойти, но мне хватило: кожа над суставом натянулась, сместилась, и крошечное отверстие поехало вместе с ней.

— Объясню, — сказал я Тану, потому что он смотрел очень внимательно. — Когда человек сжимает кулак, сухожилие на кисти натянуто и сдвинуто. Рана прошла через кожу и сухожилие, когда они стояли вот так, в этом положении. Разжал кулак — слои разъехались, каждый закрыл дыру в соседнем. Чтобы найти ход внутрь, рука должна принять то положение, в котором получила рану. Иначе я буду тыкать зондом в здоровое мясо.

— Дверь открывается только тем ключом, которым заперта, — сказал Тан.

— Примерно так.

Я взял желобоватый зонд и ввел его в отверстие. Он пошел, сначала туго, потом провалился, как проваливается инструмент в полость, и на глубине уперся. Я повел кончиком вправо, влево. Сквозь металл в пальцы отдался скрежет. Твердое. Не кость: кость под зондом сидит намертво, а это чуть подавалось, ерзало в гнезде. Оно. Сидит, зараза.

— Нашел, — сказал я. — Теперь не дышать.

По зонду, как по рельсу, я рассек кожу и сухожильную пластинку, расширяя ход. Разрез небольшой, пальца на полтора, но точный, вдоль волокон. Больной негромко взревел, двое навалились ему на плечи.

Из раскрытого хода ударил гной. Не потек, а именно ударил, струей в ладонь высотой, столько там накопилось давления, и следом пошла сукровица. Гигант выдохнул. Разом, всей грудью, и лицо его на глазах начало отпускать: давление в руке, которое грызло его круглые сутки, упало за секунду.

Я дал вытечь всему, что хотело вытечь, помогая легким нажимом по краям. Потом ввел в ход кровоостанавливающий зажим, раскрыл бранши, нащупал. Есть. Зажим сомкнулся на твердом, я повернул, покачал и потянул.

С мягким хрустом оно вышло наружу.

На марле, в сгустке крови и гноя, лежал осколок человеческого зуба. Желтоватый, с косым сколом. Судя по форме, резец, и судя по цвету, хозяин его не берег.

В комнате стало тихо. Все заговорили разом, вполголоса, вытянули шеи, чтобы разглядеть. Тан наклонился над марлей, посмотрел на осколок долгим взглядом и что-то сказал больному. Тот ответил.

— Он спрашивает, можно ли ему оставить это себе, — сказал Тан вместо переводчика.

— Пусть оставит. Только прокипятит сначала, на всякий случай.

Дальше было просто. Я промыл сустав теплым кипяченым раствором соли из шприца, раз за разом, пока жидкость не пошла обратно чистой. Вложил в ход полоску тонкой резины, чтобы не закрылся раньше времени и гной выходил наружу, а не копился внутри. Рыхло прикрыл марлей, наложил повязку и прибинтовал кисть к дощечке, установив пальцы полусогнутыми, как они охотнее всего и лежали. Руку подвесил на косынку.

— Теперь слушайте, и переведите слово в слово, — сказал я китайцу — Никаких мазей. Никаких припарок. Повязку не трогать, руку не мочить, из косынки не вынимать. Пить больше, есть, что хорошо. Жар начнет спадать уже к утру. Через день я приеду, посмотрю и сменю повязку. Резинку уберем, когда перестанет течь.

— Рука будет здорова? — спросил Тан.

— Рука останется, и кулак он сжимать будет. Гной ел ее долго, поэтому пальцы, скорее всего, останутся тугими. Это цена за припарки. Надо вовремя ходить к хирургу.

Китаец перевел. Больной выслушал, посмотрел на свою перебинтованную руку на косынке, потом на меня, и склонил голову, глубоко, насколько позволяло сидячее положение. Двое у стены поклонились следом.

Инструменты оставили мне не то в подарок, не то в благодарность за работу. Отказываться я не стал. Их завернули в чистую ткань и уложили в возок.

Обратно ехали по той же темноте.

— Господин доктор, — сказал Тан. — Могу ли я и в будущем обращаться к вам, если моим людям понадобится врач?

— Можете. Без огласки, разумеется. Госпитальному начальству, да и кому бы то ни было, незачем знать, где я бываю по вечерам.

— Без огласки я умею, — сказал Тан, и это была чистая правда. — Тогда теперь я отвечу на то, с чем вы пришли. Так будет лучше. Недомолвки между людьми, которые намерены общаться, со временем становятся неприятны обоим.

Он помолчал, глядя перед собой, в спину вознице.

— Доктор Вельский не мой человек, — сказал он. — Мой человек это тот, за кого я отвечаю и кому доверяю. Вельский человек, которого я держал при себе. Это разное.

— Держали как врача?

— В том числе. У меня много людей, и с ними случаются неприятности, вы видели сегодня какие. Русский хирург, который берет деньги и молчит, полезная вещь. Он лечил моих людей, когда его просили. Лечил неплохо, не стану наговаривать. — Тан говорил размеренно, взвешивая каждую фразу, как аптекарь порошок. — Но держать его при себе было тяжело. Он болтлив и обидчив. Он живет широко, шире своего жалованья, и не скрывает этого. Он употребляет то, что я ему даю, и с каждым месяцем больше. Такой человек рано или поздно попадает на глаза полиции, а вместе с собой приводит ее ко всем, с кем имел дело. В том числе и поэтому я не хотел звать его лечить руку моему человеку.

— И тем не менее вы порой имели с ним дело.

— Да. — Тан наклонил голову. — Помимо прочего, он брал в госпитале лекарства. Морфий, кокаин, кое-что еще, из казенных запасов, и передавал моим людям. Той ночью вы помешали как раз такой передаче.

Теперь все ясно.

— Зачем вам казенный морфий? — спросил я. — У вас свой чище.

Тан посмотрел на меня, и мне показалось, что вопрос ему понравился.

— Незачем, — сказал он. — Товар я потом отдавал почти даром. Мне был нужен не товар, а поступки. Человек без правил должен быть привязан, иначе однажды он продаст и тебя.

— Вы говорите со мной откровенно, — сказал я.

— Я говорю с вами откровенно, потому что решил больше не иметь с ним дела, — ответил Тан. — А решил я это сегодня, когда смотрел, как вы работаете. Мне был нужен врач. Теперь у меня есть врач лучше Вельского. Я вам скажу еще одну вещь, чтобы вы понимали, от чего я освобождаюсь. — Он сделал паузу. — Он высокомерен. Он думает, что мы этого не видим, потому что кланяемся и улыбаемся. Но мы видим все. А еще хуже другое. Как-то он предложил мне купить у него сведения. О русских войсках, о потерях, об эшелонах. Он сказал, что слышит это от офицеров, которых лечит, и что японцы заплатили бы за это дорого, а я мог бы взять свою долю.

Возок качнуло на ухабе.

— И что вы ответили?

— Я ответил, что подумаю. Так отвечают, когда не хотят говорить «нет» опасному дураку. — В голосе Тана прорезалась брезгливость. — Я торгую тем, чем торгую, и полиция знает, чем я торгую, и мы не мешаем друг другу жить. Но война это не торговля. Кто становится между двумя воюющими армиями, того рано или поздно раздавят, и я слишком стар, чтобы этого не понимать. Мне не нужна ссора с японцами. Мне тем более не нужна ссора с русскими: мой дом здесь, мои дела здесь. А Вельский со своими предложениями может привести жандармов ко мне. Им будет проще решить, что старый китаец работает на Японию, чем разбираться, кто кому что предлагал.

— И потому вы рассказываете это мне.

— И потому я рассказываю это вам, — согласился Тан. — Вы спросили, ваш ли он человек, чтобы не задеть чужого. Отвечаю: не мой. Я не прошу его трогать и не прошу его щадить. Ваша война с ним — ваша война, ведите ее, как считаете нужным. От меня он помощи не получит.

Возок выехал на освещенные улицы Пристани. После фуцзядяньской темноты фонари казались праздником.

— Спасибо за откровенность, — сказал я.

— Спасибо за руку моего человека. — Тан положил мне на колени сверток, весьма увесистый и перевязанный шнурком. — Здесь двести рублей. Это за операцию, и не спорьте со мной: неправильная плата оскорбляет работу.

Двести рублей. Неплохо за час работы зондом. Спорить я не стал: во-первых, бесполезно, во-вторых, он был прав насчет платы, а в-третьих, отказ обидел бы его. Я убрал сверток в карман.

— Через день я приеду посмотреть больного. Как мне вас известить, если что-то понадобится раньше?

— Никак, — сказал Тан. — Приезжайте в харчевню. Вас там теперь знают.

Возок остановился у моего дома, точно напротив ворот, хотя адреса я вознице не называл. Тан наклонил голову, прощаясь, я ответил тем же и вылез на снег. Полозья скрипнули, и возок ушел в темноту, в сторону Фуцзядяня.

Во дворе было тихо. В окне у Семена света не было, лавка спала. Я поднялся по лестнице, отпер дверь и запер ее за собой.