Глава 23

А потом я остановился.

К Сазонову следовало идти не одному. Про ловушку, ляпис и дубликаты лекарств я мог изложить сам, но у этой истории имелась вторая половина, и рассказать ее должен другой человек.

И я повернул к отделению.

Гольдин ждал в ординаторской. Увидев меня, поднялся со стула. Лицо напряженное и грустное. Понимаю. Есть от чего ему быть таким.

— Идемте, Яков Наумович. К главному врачу. Похищенное, судя по всему, лежит у Вельского в кабинете, и, пока оно там, надо спешить. Вы готовы рассказать все? Подводящие разговоры, сделку, «уйдите на двадцать минут»?

Он сглотнул.

— Желания, честно скажу, никакого. Только куда теперь деваться. Идемте.

Хорошо, что не нравится ему предстоящая процедура. Люди, которые рвутся свидетельствовать с удовольствием, мне не слишком нравятся. Противно все это, но иначе еще хуже. «Меньшее зло».

Сазонов пил чай и разбирал у себя утреннюю почту. Он поднял на нас глаза поверх очков, посмотрел на Гольдина, на меня, и что-то в наших лицах заставило его нахмуриться.

— Что у вас, господа?

— Дело, которое не ждет до совещания, Глеб Ермолаевич. Этой ночью из моего отделения попытались украсть наркотические средства. Из запертого шкафа в ординаторской. Морфий, опий, кокаин.

Лицо Сазонова от услышанного не изменилось, а вот пальцы на правой руке чуть задрожали. Он сцепил руки.

— Рассказывайте. Что значит «попытались»? Все цело, но…?

Я и рассказал. Начал, правда, с середины, а то и с конца, но я решил, что так легче подготовить Сазонова к самому неприятному. То есть поначалу фамилию Вельского не упоминал.

Сказал, что получил основания ждать кражи у себя в отделении этой ночью. Что настоящие препараты я заранее убрал в нижнее отделение шкафа, а наверх поставил двойники: воду под ярлыками растворов, соду под видом порошков. И что каждую склянку и шкаф я обработал раствором ляписа, который чернеет и плохо отмывается. Сказал про санитара Лукьянова, непонятно зачем зашедшего, пока никого не было, в ординаторскую, и вынесшего оттуда мешок, который потом он прятал в грязном белье.

— Так, — мрачно сказал Сазонов. Дрожь в пальцах у него пропала. Зато на лице появилась мрачная решительность.

— То есть ночью двойники лекарств исчезли все до одного. А несколько минут назад я прошел по коридору чистой хирургии. Дверная ручка кабинета Вельского в черном, Глеб Ермолаевич. Чуть ли не все пять пальцев. И это не чернила и не сажа. Можете посмотреть сами.

В кабинете стало тихо. За стеной, в канцелярии, стучали счеты, и стук этот показался страшно громким.

— Вы понимаете, что вы сейчас сказали, — Сазонов произнес это без вопроса.

— Понимаю. Поэтому со мной Яков Наумович.

И Гольдин заговорил. Сначала запинаясь, потом тверже. Рассказал про чай в кабинете Вельского, про его неожиданную доброжелательность, о беседах про то, какой Дмитриев мясник и негодяй, что его надо остановить любой ценой. Рассказал и о московском однокласснике с клиникой и потенциальном трудоустройстве. Дальше рассказ пошел о просьбе выйти из отделения и двадцать минут не возвращаться. Он говорил, глядя в сторону, уши у него горели, но он ничего не пропустил.

— Вы согласились, — произнес Сазонов. На деле его слова означали «а почему ничего не сообщили мне?».

— Я велел ему согласиться, — вмешался я. — Ответственность на мне. Рассказывать такое без доказательств — слишком серьезное обвинение. Слова против слов ничего не значат. Один утверждает, другой отрицает.

Сазонов посидел, глядя в стол. Потом поднялся, открыл дверь и подозвал проходящего мимо фельдшера.

— Бегом за Бекетовым, Гуровым, Левицким, сейчас же. Говорить с ними наедине, чтоб другие не слышали, ничего не объясняя, я сам все скажу. Потом к начальнику караула. Пусть тихо, без шума, задержит санитара второго отделения Лукьянова. Срочно, без промедления, потом все объясню. Пусть зайдут в отделение, его там покажут. Ночная смена еще не ушла. Задержать, стоять рядом, никуда не отпускать и ничего с ним пока не делать. Совещания не будет, врачам работать по отделениям, но об этом позже.

Он вернулся к столу и посмотрел на меня.

— Точно Лукьянов своровал? А то сейчас задержим…

— Больше некому. Есть человек, который видел все, что я рассказал. Он подтвердит мой рассказ. Ну а проверка тут очень простая: у того, кто ночью держал мои склянки, ладони сейчас черные. Никакой ошибки тут не выйдет.

Сазонов взял со стола связку ключей, подумал и положил обратно.

— Тридцать лет служу. Воровали при мне спирт, воровали белье, один провизор казенный хинин продавал аптекарям. Но чтобы вот так старший ординатор… — Он не договорил и махнул рукой. — Дождемся остальных.

Они явились через минуту. Гуров вошел первым, застегнутый на все пуговицы, с лицом человека, который справедливо подозревает что-то плохое. За ним Бекетов, нервно почесывая подбородок, и Левицкий, встревоженный и еще ничего не понимающий. Сазонов изложил им суть в десяток фраз. Бекетов ахнул. Левицкий побледнел и посмотрел на меня. Я кивнул: да, все так.

— Не может быть, — сказал он. — Господа, наверное, это ошибка…

— Вот и проверим, — сказал Сазонов. — Ошибка так ошибка, я первый извинюсь. Идемте. Илья Матвеевич, возьмите ключи от кабинета Вельского. А еще сразу сургуч и печать, чтобы потом не бегать. А то вдруг извиняться все-таки не придется.

Гуров, надо отдать ему должное, ничего не ответил, а убежал и тут же вернулся с коробкой и ключом. Коробку оставил себе. Ключ отдал Сазонову.

В корпусе чистой хирургии пахло свежевымытым полом, как и полчаса назад. Мы остановились у двери Вельского. Он, к счастью, был где-то не здесь. Сазонов остановился, наклонился к ручке и долго смотрел. Потом тронул очки и выпрямился.

— Так, — сказал он. И больше ничего.

Темно-серые пятна на латуни никуда не делись, только словно стали гуще. Гуров и Бекетов по очереди наклонились к ручке, Левицкий посмотрел издали, и лицо у него покрылось красными пятнами.

— Где Леонид Аркадьевич? — спросил Сазонов у дежурного санитара.

— В палате, ваше высокоблагородие. На обходе.

— Попросите его сюда.

Вельский вышел через минуту. Халат свежий, пенсне на месте. Он шел по коридору своей обычной походкой, неторопливой и хозяйской, и с пятнадцати шагов казался тем же Вельским, что и всегда. С пяти шагов казаться перестал.

Зрачки за стеклами пенсне стояли точками. Свежий укол, четверть часа как. Все правильно.

— Господа? — Вельский оглядел нас с нарочитым недоумением, которое должно было скрыть испуг, но до конца все-таки не скрыло. — Целая делегация. Чем обязан? Что случилось?

— Ночью во втором отделении совершена кража наркотических средств, — сказал Сазонов. — Мы обязаны осмотреть ваш кабинет, Леонид Аркадьевич.

— Мой кабинет⁈ — Вельский поднял брови и подергал воротник, будто тот давил шею. — Любопытно! Какое отношение мой кабинет имеет ко второму отделению?

— Это мы и выясним.

— Нет. — Голос у него дрогнул. — Не выясните. Это мой кабинет, и рыться в нем я не позволю никому. Есть закон, есть в конце концов, понятие чести, есть положение…

— Есть, — согласился Сазонов. — А еще есть то, что кабинет этот казенный и стоит на территории госпиталя, а не в вашем доме. Все, что в этих стенах, я вправе осматривать в любой час дня и ночи, и вы это знаете не хуже меня.

Сазонов шагнул мимо него, вставил и повернул ключ. Затем вытащил платок, им аккуратно взялся за измазанную ляписом дверную ручку.

Порядок в кабинете был идеальный.

Кроме, разве что, только одного предмета — холщового мешка под столом.

Он немного портил картину. Совсем чуть-чуть.

— Достаньте, — сказал Сазонов Гурову. — Только платком руку оберните.

Гуров поставил мешок на стол и брезгливо стал вынимать из него мои склянки. Все, как есть. С подписями, с ярлыками. Сургуч на пробках. Все на месте.

— Я это вижу первый раз, — пробормотал Вельский.

Все посмотрели на него.

— Первый раз, — повторил он. По вискам у него шла испарина, но говорил он спокойно, даже с уверенностью. — Мешок мне подброшен. Это очевидно, господа. Все шито белыми нитками. У доктора Дмитриева со мной давние счеты, он не скрывал своего отношения ко мне, и вот, извольте, результат: кража в его отделении, а мешок почему-то у меня. Кто угодно мог войти сюда и поставить его под стол. Замок, как мы видим, ни от чего не защищает.

На это у меня имелся заранее приготовленный ответ. Я достал из кармана флакон, чистый бинт и смочил его.

— Что это? — спросил Бекетов.

— Фотографический проявитель. Ляпис на стекле высыхает и делается невидим, но никуда не исчезает. Проявитель восстанавливает серебро. Все, чего касался раствор, почернеет за полминуты. Смотрите.

Я провел тампоном по склянке. По стеклу, там, где его хватали пальцами, проступили темные смазанные полосы. На второй — то же самое.

— Склянки из моего шкафа, обработаны позавчера вечером. А теперь ваши руки, Леонид Аркадьевич.

— И не подумаю!

— Руки, — произнес Сазонов.

Секунды три Вельский стоял неподвижно. Потом медленно вытянул руки. Казалось, что они весят пуд каждая. На лице непонятно что. Не то смирился, не то еще нет.

Длинные белые пальцы, которыми он так гордился и держал на столе напоказ на каждом совещании, стали в черных пятнах. Правая ладонь — вообще сплошь.

— Продолжайте осмотр, — велел Сазонов.

Дальше все нашлось быстро. В ящике стола, под какой-то папкой, лежал футляр со шприцем и немецкий морфий. Гуров выложил коробки на стол рядом с моими склянками. Все, конец.

— Морфий мой собственный, — сказал Вельский. — Куплен на мои деньги. Я врач и имею право…

— Яков Наумович, — перебил Сазонов — Скажите нам, как бы неприятно это ни было. Это не сплетня и не чужая тайна. От этого рассказа зависит судьба больницы и людей.

— Я готов рассказать все, господа, — медленно произнес бледный Гольдин. — Как Леонид Аркадьевич звал меня к себе. Как расспрашивал про отделение и про Вадима Александровича. Как предлагал мне протекцию в московскую клинику за помощь против него. И как третьего дня велел мне выйти этой ночью из барака и двадцать минут не возвращаться. Готов подтвердить это под присягой.

Вельский посмотрел на Гольдина, на свои руки, на склянки, выстроенные по столу, и что-то в нем осело. Плечи опустились, подбородок ушел вниз. Только что посреди кабинета стоял старший ординатор, человек из медицинского общества, всеобщее уважение, статьи и доклады, и вот стоит худой стареющий человек с черными руками, готовый куда-то убежать, но увы, бежать некуда.

— Все ясно, — сказал Сазонов тихо. — Более чем ясно.

В коридоре стукнул приклад. Вошел унтер, заамурец, в аккуратной шинели пограничной стражи, козырнул.

— Ваше высокоблагородие.

— Говорите.

— Санитар Лукьянов задержан. Молчит, но трясется. Не спрашивает, за что. Видать знает.

— Хорошо. — Сазонов кивнул на Вельского. — Теперь вот что. Господина ординатора тоже взять под стражу и содержать отдельно от санитара. Попросите вашего командира зайти ко мне, я все объясню. Сам отлучиться пока не могу.

Вельский не сопротивлялся и не сказал ни слова. Он снял халат, аккуратно, по всегдашней привычке, повесил его на крюк и пошел к двери между двумя солдатами. У порога приостановился, будто хотел обернуться, но передумал.

— Кабинет опечатать, — распорядился Сазонов. — Илья Матвеевич, сделайте. Все, что на столе, внести в опись.

Потом Сазонов пожелал видеть мой шкаф.

Мы прошли в мою ординаторскую, и я отпер при нем оба отделения. Верхняя полка стояла пустая. В нижнем лежали настоящие препараты — все до грамма, что я и показал по книге учета, склянку за склянкой.

— Казна, стало быть, не пострадала, — сказал Сазонов, сверяя записи.

— Настоящее на месте.

— Это хорошо. — Сазонов закрыл книгу и побарабанил по ней пальцами. — Ладно. Идемте к Лукьянову, послушаем, что запоет.

Лукьянов сидел в коридоре на лавке под присмотром часового, и при нашем появлении вскочил и вытянулся.

Запираться он не стал вовсе. Хватило одного вопроса. Обрабатывать ладони проявителем было даже не к чему.

— Виноват, ваше высокоблагородие… — Голос у него сел. — Бес попутал. Господин ординатор Вельский призвали меня и говорят: послужи, братец. Я ж тебе деньгами помогал, теперь твоя очередь мне помочь. Так надо, сказали, так правильно, даже не думай. Иначе беда будет у всех. Какая, не сказали, но беда. Ключик дали. Велели в ночь, как доктор Гольдин выйдут, взять из шкафа склянки. Не погубите, ваше высокоблагородие. Давно служу, ни в чем таком замечен не был. Жена в деревне, трое ребят. Дурак я, что польстился, как есть дурак.

— Ключ где? — спросил Сазонов.

— В кармане, ваше высокоблагородие. Мог выкинуть, когда заарестовали, но не стал. Лучше до конца сознаюсь.

Через час приехали те, за кем Сазонов отправил нарочного в Управление.

Первым из саней вылез чиновник особых поручений при Главноуполномоченном Красного Креста — Ордынцев Николай Дмитриевич. Немолодой, сухой, в шинели с бобровым воротником. В Харбине он, как мне объяснил Левицкий, ведал всем, что касалось денег, пожертвований и отчетов перед столицей. Вторым шел член врачебной части Управления доктор Каменецкий, грузный, с одышкой.

Они и Сазонов скрылись в его кабинете. Всем врачам было велено с территории больницы не уходить. Дверь кабинета закрылась плотно.

Мы молча разошлись по отделениям. Левицкий задержался возле меня, хотел что-то сказать, потом махнул рукой и ушел. Ему было тяжелее всех. Он с Вельским работал уже давно.

Мы с Гольдиным вернулись к себе. Отделение встретило нас обычными заботами, перевязки стояли в очереди, и я был этому рад: руки заняты — голова отдыхает. Аверьянов сидел у печки, грелся. Когда я проходил мимо, он поднял глаза, посмотрел на меня один короткий вопросительный миг. Я едва заметно наклонил голову. Он кивнул в ответ. Потом ему все объясню.

Через час за мной прислали из конторы.

В кабинете Сазонова сидели все трое. На столе лежала опись, исписанные листы и раскрытая папка с личным делом. Ордынцев указал мне на стул и заговорил.

— Вадим Александрович, мы сочли необходимым ознакомить вас с принятым решением, поскольку раскрытием этого прискорбного дела Управление обязано вам. Итак. Уголовного дела возбуждаться не будет.

Он сделал паузу, проверяя, стану ли я возражать. Я не стал.

— Поймите правильно. Общество Красного Креста существует на пожертвования. Государыня императрица — покровительница Общества. Каждый рубль, собранный на раненых, собран под честное имя. Процесс над старшим ординатором госпиталя, врачом Общества, укравшим у раненых морфий, чтобы подставить другого врача… — Ордынцев поморщился. — Газеты будут счастливы. А жертвователи закроют кошельки, и раненые недосчитаются лекарств. Такова арифметика, доктор, и другой у меня нет. Тем более что казенные средства, благодаря вашей предусмотрительности, целы, а стало быть, и ущерба, строго говоря, не наступило.

— Санитар Лукьянов будет уволен без прошения, — вставил Сазонов. — С ним просто.

— С господином же Вельским так. — Ордынцев положил ладонь на исписанный лист. — Он отчисляется от службы в учреждениях Российского общества Красного Креста и первым же поездом отбывает в Европейскую Россию. Формулировка: за невозможностью дальнейшего прохождения службы. Формулировка нейтральная, скандала не подразумевает. Однако.

Ладонь прижала лист плотнее.

— Одновременно в Главное управление Общества направляется закрытое служебное отношение с изложением всех обстоятельств и заключением: впредь к службе в учреждениях Российского общества Красного Креста не допускать. Ни при каких условиях.

— Формально врачом он останется, — сказал Каменецкий. — Диплома без суда или решения медицинских властей никто отнять не может, а суда, как вы слышали, не будет. Частная практика в провинции, земство — пожалуйста. Но Красный Крест для него закрыт, военные госпитали тоже, рекомендаций нет и не будет. А содержание закрытой характеристики… — Каменецкий развел руками. — Медицинский мир тесен. В столичных клиниках такие вещи узнаются раньше, чем человек доедет до столицы.

Все стало ясно. Судить не будут, тень на Общество не ляжет, а Вельский поедет в Петербург с волчьим билетом. Карьеры, которую он так строил, больше нет. Есть немолодой морфинист с дипломом, перед которым открыты разве что уездные городки.

Про другое — про палату с болтливым штабс-капитаном, про предложения, за которые полагается не отчисление, а виселица, здесь не знал никто, и от меня не узнает. Это уже по другому ведомству. А как оно отнесется к отъезду Леонида Аркадьевича в Европейскую Россию — не моя забота. Может, захотят немного поговорить с господином Вельским. Предложат ему как-то искупить свою вину. Их проблемы.

— У вас есть возражения, Вадим Александрович? — спросил Ордынцев.

— Нет. Решение разумное.

— Приятно слышать. — Он позволил себе улыбку. — Старшим ординатором первого хирургического отделения назначается доктор Левицкий. Господин главный врач его рекомендует, и мы согласны.

Я вернулся в отделение и до вечера занимался своими прямыми обязанностями: два вскрытия флегмон, перевязки, скорбные листы. Работа шла, и где-то между третьей и четвертой перевязкой я поймал себя на том, что дышится мне сегодня гораздо свободнее.

В принципе, вышло хорошо. Вора поймали за руку. Угроза снята. Отделение цело, препараты целы, Гольдин бледен, но тоже цел. А что обошлось без суда и каторги — так большой крови я Вельскому, если по совести, все-таки не желал. Хватит с него того, что случилось.

Под вечер Сазонов вызвал меня снова.

Он сидел один, без очков, и выглядел на десять лет старше, чем утром. Перед ним стоял стакан остывшего чая и лежала гора бумаг, которую сегодняшний день прибавил к обычной горе.

— Садитесь, Вадим Александрович. Дело у меня к вам теперь другое… мирное. Забыли про Вельского. И про то, что он мне про вас говорил. Теперь я понимаю, где искать причину его слов.

Он потер переносицу.

— Несколько дней назад у вас в отделении больной перестал дышать под хлороформом, и вы вернули его с того света каким-то прибором, резиновым мешком. Врачи об этом рассказывают, фельдшера рассказывают, уже санитары и сестры рассказывают, а я, главный врач, знаю об этом из третьих рук. Нехорошо как-то. Вы согласны?

— Да, извините. Сказать честно, не успел за всем этим доложить. Ситуация с Вельским выбила из колеи. Он у меня в отделении. Принести?

— Да уж пожалуйста, будьте так любезны. Чем я хуже последнего санитара, который имел удовольствие лицезреть прибор.

Я сходил в отделении и принес ящик. Откинул крышку, достал трубку, потом мешок, собрал их на глазах у Сазонова.

— Дыхательный мешок с клапанами и трубка к нему. Трубка вводится за корень языка и держит дыхательные пути открытыми. Мешок качает воздух в легкие: сжал — вдох, отпустил — сам набрал свежего. Выдох выходит наружу через выпускной клапан, а этот, с пружиной, предохранительный: сожмешь сверх меры — стравит лишнее, чтобы не порвать легкие. Пока сердце живо, этой штукой можно дышать за человека хоть час.

Сазонов сжал баллон. Клапан хлопнул. Он сжал еще раз, сильнее, предохранитель свистнул, и Сазонов посмотрел на него еще с большим с интересом. Как я понял, он был рад оторваться от мыслей о ситуации с бывшим старшим ординатором.

— И тому солдату…

— Остановка дыхания от хлороформа. Истощенный, доза оказалась велика, хотя капали по правилам. Метод Сильвестра не работал: грудная клетка жесткая, воздух не шел. Трубка и мешок. Через две минуты задышал сам, сейчас поправляется.

Сазонов еще повертел мешок.

— Я за свою службу таких пациентов схоронил десятка два. Стоишь и смотришь, как человек синеет, и вся твоя медицина при этом — качать ему руки, как колодезный журавль. Откуда это у вас? Только не говорите, что сами склеили из галоши.

— Не сам. Это фабричное изделие, завод «Треугольник», Петербург. На устройство у меня привилегия, выданная по всей форме. Метод и прибор рассматривала комиссия Хирургического общества. Со спорами, но рекомендовала, о чем есть бумага. Так что это не шарлатанство, Глеб Ермолаевич, а разрешенная и одобренная практика. Просто новая, а новое доходит до Маньчжурии медленно.

Сазонов покачал головой, и на его лице мелькнуло что-то похожее на веселье.

— Что ж за день у меня сегодня. Утром узнаю, что мой старший ординатор вор и наркоман, а днем — что мой ординатор из гнойного барака изобретает приборы, о которых спорит Хирургическое общество. Что же случится вечером? Нет, положительно, с вашим приездом жить стало интереснее. Так интересно, что дрожь берет. Удастся ли поскучать хоть чуть-чуть, или я слишком много прошу у судьбы?

Он положил мешок на стол.

— Вот что. Напишите о нем короткую записку: что за прибор, где выпускается, было ли применение. Без ученостей, свободно, на двух листах. Я направлю ее в Управление с моим представлением. Пусть поищут, что там написало Хирургическое общество. Если все сходится, такая вещь должна быть в каждом госпитале Общества и в каждом военном лазарете, а не в одном ящике у одного доктора. Будем этого добиваться. Хотя военная медицина новизну любит очень мало.

— Записка будет через час.

— Вот и хорошо. Идите, Вадим Александрович.

Я уложил трубку и мешок в ящик и пошел через темнеющий двор к себе в отделение. В окнах чистой хирургии уже горел свет, и только одно окно Вельского стояло черным. За перегородкой у Гнатюка ужинали санитары, и отделение жило своей обычной вечерней жизнью, будто сегодня ничего и не случилось.

Я начал сочинять записку. На двух листах, без ненужных ученостей. Это хорошо. Упрощает дело. Не люблю я их.