Глава 6

Полдела да, готово. Вторая половина требовала уже скорее не смелости, а терпения и осторожности.

Взорвать, поджечь, устроить на весь порт такой фейерверк, какого тут не видали, это, как ни странно, была понятная часть. Страшная, но понятная. А вот жить в чужом городе чужим человеком, ходить, кланяться, притворяться, говорить на чужом языке, вот это вымотает по-настоящему. И при этом ни лицом, ни походкой, ни одним лишним взглядом на те самые склады себя не выдать.

Наутро я снова пошел в другой госпиталь. Доктору фон Краузе полагалось интересоваться местной медициной, и я интересовался. За мной, по обыкновению, тащился Густав с саквояжем и лицом человека, которому все на свете не нравится.

Госпиталь японцы развернули в бывшем таможенном пакгаузе. Внутри чисто, дощатые нары в два яруса, между ними санитары в белом. Пахло карболкой так, что резало глаза. Они лили ее всюду, на руки, на инструменты, на полы, будто карболка одна спасает от всех бед. Я про себя поморщился. Я бы половину этой карболки заменил спиртом, толку больше, а рук не жжет. Но фон Краузе приехал не учить, а приглядываться, и я приглядывался.

Встречал меня их старший врач, худой японец в пенсне, по фамилии Ито. Немецкий у него был выучен по книгам, гладкий и безжизненный (как у моего Густава), но меня это как раз очень устраивало. Он водил меня между нарами и с гордостью показывал раненых, будто товар на витрине.

— Прошу, герр доктор. Вот то, ради чего вы приехали.

Раненые лежали рядами. Русские пули из трехлинейки, а еще осколочные ранения, часто рваные, и обмороженные ноги, много обмороженных. Зима собирала свою долю исправно, без всякой стрельбы.

Я останавливался у нар, наклонялся, смотрел, задавал вопросы. Ито отвечал охотно. Хвалил свою хирургию, жаловался на нехватку кое-чего из лекарств. Я посочувствовал и как бы между делом обмолвился, что мог бы устроить поставку некоторых новых немецких лекарств, настоящих, не подделок, и напрямую. У Ито заблестели глаза. Вот и славно. Явно ни о чем не подозревает.

Чувствовал я себя в таких разговорах нехорошо. Не хотелось обманывать коллег. Будьте прокляты те политики, что затеяли войну. Но деваться некуда. Поэтому сжимал волю в кулак и продолжал играть немецкого профессора дальше.

У одних нар я не удержался. Санитар перебинтовывал солдату бедро, и делал это так, что повязка сползала, не держала, только зря переводился бинт. Я взял руку санитара, остановил и показал, как надо: где положить тур, где затянуть, где оставить слабину. Ито смотрел, потом взял у меня из рук конец бинта, повторил еще раз для санитара и остался доволен.

Мы вышли на воздух. После карболки и других больничных запахов воздух показался невероятно свежим. Ито проводил меня, раскланялся, напомнил про лекарства. Я обещал написать сегодня же.

Затем мы с Воздвиженским пошли назад через станцию. Медленным шагом, не торопясь.

Составы приходили один за другим, разгружались, уходили порожняком. Кули катили тачки, штабеля под брезентом росли на глазах. К тем горам ящиков, что я видел в первый день, прибавились новые, и стояли они уже не только вдоль путей, но и там, где раньше был пустой плац. Японцы свозили сюда все, чем собирались воевать. Свозили и складывали в одну кучу.

По дороге нам дважды встретился патруль. В первый день нашего здесь появления, как нам показалось, патрули ходили лениво, смотрели невнимательно. Теперь все выглядело иначе. Наблюдали, заглядывали в лица. У шлагбаума на въезде я заметил новую пулеметную точку, обложенную мешками с песком. Ее вчера тут не было.

Что-то менялось.

Слухи поползли на третий день. Их принес хозяин нашего дома. Он поймал меня на лестнице, отвел в сторону и зашептал, что говорят, будто русская конница спустилась откуда-то с севера и идет сюда, к порту. Много конницы, тьма. Японцы, мол, стягивают войска и злятся.

— Как вы думаете, герр доктор, это опасно? — спросил он, и глаза у него были круглые.

— Война везде опасна, — сказал я. — Но русские до сих пор наступали как черепахи. Не думаю, что они вдруг научились бегать. Скорее слухи. Люди на войне любят пугать друг друга, так время идет быстрее.

Он покивал, немного успокоился. А я поднялся к себе и подумал, что черепаха-то, похоже, наконец решилась и поползла. Мищенко приближался. Счет идет на дни.

В тот же день ко мне явился гость, которого я меньше всего хотел видеть. Я вернулся из аптеки, где нарочно, для виду, приценивался к местным снадобьям, и застал у крыльца пролетку, а на лестнице поручика Каяси. Того самого, из военной жандармерии, что проверял нас в поезде. В белых перчатках, при шашке, вежливый до приторности.

— Герр доктор фон Краузе. Простите за беспокойство. Проходил мимо, решил справиться, как устроился господин доктор. Где вы живете, мне сказали в госпитале, я туда сегодня заходил.

Вот это да. В случайные совпадения и в случайные приходы жандарма верится слабо. Что за чертовщина. Может, положено у них проверять? Или по собственной инициативе? Неловкость от того, что испортил упаковку ваты, спала, и решил навести справки? Или действительно захотел познакомиться с немецким доктором?

— Устроился недурно, благодарю. Хотя ваш город становится шумным. Говорят всякое.

— Говорят, — согласился он. — Вот поэтому я и зашел. Время тревожное. Как продвигается ваша работа? Договорились ли с санитарной службой?

Я пригласил его наверх, деваться было некуда. Отказать жандарму значило насторожить его. В комнате на виду лежало то, что и должно лежать у приезжего доктора: раскрытый саквояж, книги, склянки с честными аптечными наклейками. Все опасное спрятано, а с обыском сейчас жандарм не полезет. Я налил гостю коньяку и мы поговорили о медицине, о военных ранах, о немецкой и японской хирургии.

Каяси слушал и кивал, прихлебывал коньяк.

— Что ж, не смею мешать, — сказал наконец поручик и поднялся. — Берегите себя, герр доктор. Скоро, боюсь, действительно будет неспокойно. Если понадобится помощь, вы знаете, где меня искать.

— Непременно, поручик. Благодарю за заботу.

Хотя где его искать, я не знал.

Он козырнул и ушел. Я запер дверь. Одно я понял ясно: за нами приглядывают. Не сильно, вполглаза, как за всяким иностранцем в военном порту. Однако приглядывают. Значит, тянуть больше нельзя.

Вечером я запер дверь и все рассказал Воздвиженскому. По-немецки, вполголоса, как мы теперь только и разговаривали.

— Пора, — сказал я. — Готово у вас?

— Почти, — ответил он. — Дайте мне еще ночь.

Работал он по ночам. Днем в комнате все стояло как у обычных постояльцев: чемоданы, склянки, книги, докторский хлам напоказ. А ночью, когда дом засыпал, Воздвиженский запирал дверь, завешивал окно плотнее и садился к столу.

Те ракеты, что мы купили на базаре, из безобидной китайской забавы понемногу превращались в другое. Воздвиженский начинял их тем, что мы привезли с собой. Я старался в это не лезть. С меня хватит медицины, а с этим пусть господин Густав сам занимается. От меня здесь особой помощи не требуется. Даже направляющие для выстрела он сделал полностью сам.

Из нашего окна, надо напомнить, открывался край складов. Дощатые сараи, ряды бочек, всякая рухлядь под бумагой и брезентом. Даже керосиновые бочки на которые мы очень рассчитывали. Фонарей туда не провели, часовые проходили редко. Лучшего места, чтобы занялось, и не придумаешь.

Вот только это был лишь край. Угол. А главная масса, снарядные ящики, скирды сена, топливо, то есть все то, ради чего мы сюда лезли, лежало дальше, левее, вдоль путей. Из нашего окна туда было не достать. Мешал длинный пакгауз, он загораживал полпорта, как ставень.

— Отсюда я подожгу угол, — сказал Воздвиженский. — Скорее всего, хорошо подожгу. Но до складов с боеприпасом огонь может и не дойти. Далековато… Перекинется, если сильно повезет. А если не повезет, потушат этот угол, и все.

— Значит, одного окна мало.

— Мало. Бить надо с двух сторон разом. Отсюда по углу, и еще откуда-то оттуда, — он мотнул головой влево, за пакгауз, — по основному. Чтобы занялось сразу в двух местах. Из одной комнаты так не выйдет. Нужна вторая. С окном на ту сторону.

Я это и сам уже понял. Вопрос был только, как ее раздобыть, вторую комнату с нужным видом, и не насторожить при этом весь квартал.

Полночи я лежал и вертел это в голове. Немецкий доктор снимает второе жилье, зачем? Для склада товара? Глупо, товара у меня нет. Для приема больных? Тоже нелепо. Не за тем ехал.

А под утро придумалось само, и придумалось хорошо. Даже отлично, я потом сам себе удивлялся.

Утром я объявил, что Густав захворал.

Началось это еще накануне, я загодя подготовил почву. За ужином при хозяйском мальчишке, что убирал посуду, я громко попенял слуге на вялость и велел ему не дышать в мою сторону. Наутро Густав встал с постели уже с лицом больного человека. У него неплохо получилось. Ссутулился, ходил медленно, за столом сидел, уставившись в тарелку, и держался за бок. Я пощупал ему лоб при зашедшем хозяине, нахмурился и объявил, что у слуги жар и, похоже, лихорадка.

Слово «лихорадка» в порту, где все боятся тифа и оспы, действует безотказно. Хозяин даже отшатнулся.

— Не тревожьтесь, — успокоил я его. — Заразы, думаю, нет. Обычная простудная горячка, перемерз в дороге. Но человек он у меня в услужении, и я не хочу морить его в одной комнате с собой, а тем более тревожить ваших почтенных постояльцев. Приличный дом, приличная публика. Да и сам подхватить болезнь не хочу. Я подыщу ему отдельный угол поблизости, где буду его навещать и лечить. Так спокойнее всем.

Хозяин рассыпался в благодарностях. Немецкая чистоплотность, немецкая забота о порядке, все как он и ожидал от герра доктора.

Комнату я искал сам, полдня, обходя ближние улицы с видом озабоченного хозяина. Мне нужен был не любой угол, а угол с окном, глядящим левее нашего, за тот проклятый пакгауз, на главную гряду складов. Пришлось походить. В двух местах окна выходили не туда. В третьем хозяйка оказалась слишком любопытна, такая в первый же вечер станет носить больному бульон и совать нос куда не следует. Мне это было ни к чему.

Нашлось на третьей улице. Каморка на втором этаже над лавкой, отдельный вход с заднего двора, хозяин глухой старик, которому лишь бы платили. Из узкого окошка открывалось как раз то, что нужно. Пути, а за ними, как на ладони, склады. Не угол, а самая их середина, ящики, скирды, бочки, все кучами или длинными правильными рядами. Я постоял у этого окна минуту и понял: вот оно. То самое, чего не хватало.

Заплатил вперед, не торгуясь, и в тот же вечер перевез туда Густава. Довез в наемной повозке, укутанного, с саквояжем и одним из наших кофров, того, что потяжелее. Больного слугу с вещами хозяина никто на улице не разглядывал. Мало ли, немец возит своего лакея лечиться. Дело житейское.

В каморке я помог ему занести кофр и поставить у окна. Воздвиженский снял очки, оглядел свое новое жилье, тесное, темное, пропахшее чем-то непонятным. Потом отодвинул на палец занавеску и посмотрел на склады.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Отсюда достану. Прямо в середину.

— Достанете, — сказал я. — Теперь бьем с двух сторон. Я из нашего окна по углу, вы отсюда по ящикам. Разом.

Он кивнул. Мы обо всем сговорились еще раз, до последней мелочи, кто за чем следит и что делает после. А после у обоих было одно: бросить все и уходить из города вместе с теми, кто побежит.

Я оставил ему воды, еды и второй ключ от каморки. Потом вышел, поднял воротник и пошел к себе. Один. Впервые за много дней мы разошлись по разным крышам, и от этого сделалось тоскливо. Пока мы были вместе, все было спокойней. А теперь между нами лег почти весь порт, полный японцев, и каждый оставался сам за себя.

Дома я запер дверь, сел у окна и стал ждать. Все было готово.

Ждать пришлось двое суток. Я сидел у окна, выходил ненадолго на улицу, возвращался и снова садился. Отправил для отвода глаз в Германию несколько писем — дескать, договариваюсь о поставках и прочем. Спалось так себе. Пару раз в день пробирался к Воздвиженскому, узнавал, как там самочувствие больного Густава. Тот пока не выздоравливал. Для этого было еще не время.

На вторую ночь под окнами загремели сапоги, и я похолодел. Японцы пошли по домам. Слышно было, как в соседнем дворе стучат в дверь, как лает разбуженная собака, как хозяин что-то торопливо объясняет. Обход. То ли искали кого-то, то ли просто проверяли всех подряд, кого война согнала в порт. В такие дни гарнизон всегда нервничает и хватает без разбора.

Я успел спрятать все лишнее. Когда застучали ко мне, я вышел заспанный, в халате, с лампой, и разыграл законное возмущение уважаемого немецкого врача, которого будят среди ночи. Японский унтер (или какие у них здесь звания), с которым были два солдата, по-немецки не понимал ни слова, а паспорт и вид рассерженного герра доктора подействовали. Он что-то буркнул, козырнул и вышел. Я запер за ним дверь и еще долго сидел в темноте, слушая, как солдаты уходят дальше по улице. Пронесло. Но я лишний раз понял, как мало нужно, чтобы все рухнуло.

Утром пошел к Воздвиженскому, холодея от мысли, что старик-хозяин скажет, что его забрали солдаты. Но нет, все хорошо. Больной слуга немецкого профессора — этим проверяющие вполне удовлетворились.

Западный край неба по ночам иногда вспыхивал далеким светом, и это были не зарницы. Мищенко со своим отрядом подтягивался ближе, передовые отряды что-то жгли. Я ложился с мыслью, что, может, это последняя ночь, а потом оказывалось, что нет.

Все началось ночью, еще до рассвета.

Далекий глухой удар где-то на западе, за городом. Потом второй. Потом покатило раскатами, часто, вперемежку, и я уже не считал. Пушки. Да, началось.

Город проснулся весь и разом. Внизу захлопали двери, застучали по лестнице, кто-то кричал по-китайски, кто-то по-японски. По улице пробежали, потом еще. Где-то заголосила женщина. Я приоткрыл штору и глянул на порт.

Там уже поднялась суета. У складов забегали, засвистели, солдаты бежали к западной окраине, туда, откуда била русская артиллерия. Часовые у дальнего угла, у моих дощатых сараев, тоже завертели головами. Потом многие часовые пропали — похоже, командиры переместили их на позиции.

Обстрел придвигался. Первый снаряд лег где-то на путях, я не увидел, только услышал и почувствовал, как дрогнули стекла. Потом рвануло ближе. На улице внизу началось то, что и должно было начаться. Люди побежали. С узлами, с детьми на руках, с тачками, на которые навалено барахло. Порт еще был целехонек, но люди бежали уже по-настоящему.

Пора.

Я оглядел комнату, где прожил эти дни. Все здесь чужое, все брошу. Подошел к окну, отвел штору до конца. Угол складов лежал передо мной пустой и темный, часовых нет, никого. Дощатые сараи, бочки и прочее. Все, что так хорошо горит.

Потом я помчался я Воздвиженскому — запускать ракеты надо синхронно, а перед этим переодеться, стать другими людьми, не немецким доктором и его туповатым слугой.

…Химический таймер с кислотой был запущен. Несколько минут — и порох загорится, ракеты вылетят по направляющим из наших окон. Мы, уже переодевшись, стояли в отдалении и ждали. В Инкоу много людей европейской внешности — коммерсанты, рабочие, клерки. Среди них мы попытаемся затеряться.

…А потом то, что должно было случиться, случилось. По улице пронесся огонь, коротко, зло, с шипением и свистом, с каким китайцы веселят толпу по праздникам. Только праздником тут не пахло.

Глухо ударило, затем еще, и вокруг разом посветлело. Красное, дергающееся зарево.

Склады загорелись.

Наши ракеты отличались от снарядов артиллерии Мищенко. Те взрывались осколками, а наши, с адской химической начинкой, поджигали, причем так, что быстро не потушишь. Разница огромна.

Огонь пошел гулять по складам.

По улице уже валила настоящая толпа, густая, орущая, обезумевшая. Все бежали от порта, от огня, кто куда, лишь бы прочь. Нас подхватило и понесло, мы не сопротивлялись, бежали, как все, только сутулясь, пряча лицо. За спиной, над портом, вставало огромное багровое зарево, и в нем то и дело ухало, тяжело и раскатисто. Это рвались боеприпасы. Значит, огонь дошел все-таки до снарядных ящиков.

Рядом кто-то голосил, кого-то толкали. Хаоса добавила стрельба пушек Мищенко. Над головой с воем прошел снаряд — то ли от обстрела, то ли из сдетонировавших на складе. Толпа шарахнулась, кто-то упал, по нему пошли ногами. Мы держались с краю, у самых стен, и шли, не оглядываясь. Вот она, окраина. Я и Воздвиженский вышли из города, часть которого полыхала до небес.