Глава 3

Черепанов нашел меня через день, под вечер, у госпитальных ворот: тронул шапку, буркнул вполголоса, что господин Ли просит к семи, там же, и ушел, не оглядываясь. Я доработал, что оставалось, предупредил Аню через санитара запиской, что задержусь, и к семи сидел за знакомой перегородкой в Фуцзядяне.

Чайник уже стоял на столе. Ли разлил чай. Как обычно, демонстративно: сначала мне, как дорогому гостю, потом себе, и заговорил.

— День назначен, доктор. Послезавтра, в девять вечера.

Я промолчал.

— Придете в Фуцзядянь. Второй проулок от угольных рядов, дом с крашеной дверью, во дворе вас будут ждать. Поняли, где? Оттуда вас повезут. Возьмите с собой сумку с перевязочным и лекарствами. Дело у вас такое: за рекой, на выселках, рожает жена дорожного мастера, роды тяжелые, послано за врачом. Мастер там живет в самом деле, и жена его в самом деле на сносях. Хотя никто проверять не будет.

— Хорошо, — кивнул я. — Теперь о том, что после. Допустим, я проехал, ваш человек сделал то, что хотел, я вернулся. Но через несколько часов мост взлетает на воздух, и к утру Харбин перетряхивают целиком. Вспомнят всех, кто в ту ночь ездил через реку. Путь в Англию для меня и моей жены должен начаться сразу после того, как я выберусь на берег.

Ли выслушал меня очень спокойно.

— Правильно.

Он долил мне чаю.

— Скажу по порядку. Взрыв произойдет не через пять минут после вашего проезда, а через несколько часов, то есть под утро. Вы вернетесь в город, возьмете жену, вещи, и приедете в тот же дом в Фуцзядяне. Там вас переоденут, дадут бумаги, и из Харбина вы выйдете затемно, раньше, чем мост перестанет существовать. Искать станут потом — а вас уже не будет. Дальше тропами на юг, в обход позиций, в сторону Мукдена; через линию вас переведут люди, которые ходят там всю войну. У японцев вы гость, а не пленный. Из Японии пароход: Шанхай, Сингапур — там грузят уголь, Цейлон, Аден, канал, Средиземное море. Англия. Путь долгий, месяца полтора, или даже больше.

— Это не страшно, лишь бы действительно мы оказались там.

— Теперь о ручательстве. — Ли поставил чайник. — Его нет. Слово — вот все, что я могу вам предложить. Но вы уже убедились: мы платим за сделанное и не обманываем. За эту работу, если она пройдет успешно, вам дадут двадцать тысяч фунтов стерлингов.

Я не спеша отпил чаю. Вот это да. Двадцать тысяч фунтов — это без малого двести тысяч рублей. Жалованье ординатора за сто лет, если не есть и не пить. Ну вроде того. Примерно.

— Большие деньги. Они точно будут? А то мало ли что. Все-таки хотелось бы гарантий, и понадежней.

— Гарантия одна — мост, как вы понимаете, имеет огромное значение. За него готовы платить, и много.

Он наклонил голову.

— С такими деньгами в Англии вы не беглец, а джентльмен со средствами. Купите практику на Харлей-стрит или не купите ничего и будете жить, как живут люди вашего нового круга: дом, клуб, скачки. Человек с таким состоянием входит в общество через парадную дверь. До конца жизни вам не придется считать деньги. Я могу вам только позавидовать.

Красиво выходило. Вопрос, насколько реально, но на словах — красиво.

— Хорошо, я согласен. Если все так, как вы говорите.

— Все так, как я говорю. — Ли чуть помедлил. — Одно уточнение, доктор, для вашей же пользы. Супруга ваша должна быть готова заранее. Лучше всего, если к девяти она будет ждать вас там же, в том доме. Вы вернетесь с реки — и сразу в дорогу, не заезжая на Пристань. Так быстрее и надежнее.

Вот оно. Аня, одна, в чужом доме в Фуцзядяне, среди его людей. Заложница.

— Нет, — сказал я. — Жена будет ждать дома. Заберу ее сам.

— Напрасно вы нам не доверяете. — Ли пожал плечами. — Это усложнит дело и отнимет час, которого потом может не хватить. Но решать вам. Дома так дома.

— Дома и никак иначе.

— Тогда последнее. — Он поднялся. — Когда все начнется, вы просто слушайте, что вам скажут, и делайте. До послезавтра, доктор. Не опаздывайте.

Он ушел, и я остался допивать чай в одиночестве. Вам скажут, как действовать дальше. Я примерно представлял себе это «дальше». Темный берег, сделанное дело, доктор, который больше не нужен и слишком много знает. Несколько патронов — и все.

Утром я снова послал жандарма за Ракитиным. Встретились с ним в том же кабинете с бумагами.

Я все рассказал. Про деньги, Англию, обещанную кучу денег, попытку оставить Аню в заложниках и мой ожидаемый отказ.

— Правильно отказались, — сказал Ракитин и потер подбородок.

— От чего, от взрыва моста? Еще не отказывался. Представляете, спокойная жизнь в Лондоне, клубы, скачки, охота на лис или чем там еще занимаются?

Ракитин хмыкнул.

— Шутить изволите, батенька… Получается у вас хорошо!

Потом посерьезнел.

— Не волнуйтесь, вас и здесь не забудут. У нашего отечества память, конечно, так себе, но если постоянно напоминать, то оно вспомнит того, кто ему помог. Неблагонадежность оно с вас сняло? Вот, уже хорошо. Само поставило, само сняло, не прошло и полгода. Большое ему спасибо! А теперь шутки в сторону, давайте ближе к делу.

— Завтра, значит, — продолжил он. — Успеваем. Теперь вот что. Помните человека на лодке, которого заамурцы застрелили осенью? Не то китайца, не то японца? Я вчера поднял дело, с планом моста. Лодка его крутилась у третьего быка, считая от нашего берега. Стреляли по ней там же. И до этого вспомнили, что странные вещи творились именно там — то лодка какая-то задержится, хоть и ненадолго, то человек за борт упадет, и его долго вытаскивают, то еще что-то. Теперь ясно, почему все так было. Все к одному. Заряд лежит у третьего быка, больше ему быть негде. Он, к тому же, ключевой, из-за глубины его сложнее всего отремонтировать. Если б мне было такое поручено, я бы взорвал именно третий. Поэтому делаем так. За третьим быком, с вечера, ляжет засада. Ваш возница останавливается, приносит груз — его берут. С поличным, с бомбой в руках, живого, тепленького. А следом, той же ночью, — Ли, Чжао и прочих, всю свору. Адреса известны, списки готовы, люди расписаны. Этой ночью в Харбине будет весело и шумно.

— Что мне делать, когда ваши его возьмут?

— Ничего. — Ракитин поднял палец. — Сидеть в санях и не шевелиться. За оружие не браться, не вставать, не кричать. Не дай бог стрельба — валитесь на снег и лежите, пока не позовут по имени. Как окликнут «Вадим Александрович», после этого вставайте. Много людей в засаде не будет, чтобы не привлекать внимание, потому что за мостом наверняка следят, но достаточно, чтоб схватить диверсанта.

— Заамурцы на посту знают, кого пропускают? А то еще застрелят и меня, и его на подходе? Вот будет весело.

— Нет. Не знают. Тех, кто стоит на берегу, будем использовать втемную. Заамурцы — люди толковые, крепкие, но простые, слишком большой риск, что взглядом выдадут то, что знают о вас. И заменить их на своих я не могу.

— А если он остановится не у третьего быка?

Ракитин помолчал. Его лицо стало мрачным. Совсем мрачным. И очень быстро.

— Тогда плохо. Тогда брать его придется вам. Одному, на льду, в тот момент, когда он встанет и пойдет класть. Надо понять, где уже заложена взрывчатка. Живым, если получится. Хотя если не получится — как получится. Пристрелите его к чертям, вот и все. Вы же с оружием поедете. Не рискуйте. Ставить людей у каждой опоры я не могу. Такую толпу на реке однозначно заметят.

Однако, подумал я.

— Ладно, деваться некуда. Лучше уже не придумаем. Но поставьте на тот вечер хотя бы человека у моей квартиры. Пока я на реке, Аня в доме одна.

— Тоже нельзя. За вашим домом смотрят их люди. Один новый человек во дворе — и Чжао отменит все. Простите, доктор, но тут я тверд. Надежда на вашего Семена: он в доме и с оружием. Да и брать мы их начнем раньше, чем кто-нибудь успеет добежать до вас. Возьмем всех разом, никто и рыпнуться не успеет. И когда все пойдет, около вашего дома наши люди появятся.

— У планов есть свойство идти вкривь и вкось.

— Есть такое. — Ракитин развел руками. — Тут уж ничего не поделаешь. Но с этим можно только смириться. А теперь последнее. Как только все кончится — в ту же ночь на вокзал. Не через неделю, не утром, а сразу. Билеты и необходимые бумаги будут у меня, об этом не думайте. Вещи держите собранными, жену — готовой. Петербург, доктор. Пора. Жаль с вами расставаться, но жизнь такая штука. Сазонову, Гольдину и остальным я все объясню, насколько это возможно. Они поймут. Думаю, что еще с ними увидитесь.

— Хорошо, — вздохнул я. — Жена будет готова. Гольдин тогда заберет из квартиры все лабораторное оборудование… и вещи, какие не увезем. Им со Стрелецкой пригодятся. Особенно кровать.

Ракитин улыбнулся, кивнул, надел фуражку и вышел. Я выждал десять минут и пошел работать.

Вечером, дождавшись, когда ординаторская опустеет, я сел писать письмо Гольдину.

Оно вышло длинное. Я изложил все, что не успел и уже не успею сказать вслух. Как вести партии дальше, что записывать, чего остерегаться, о чем договариваться с Гринбергом и как держаться с начальством, когда меня не будет рядом. Написал, что пусть забирает посуду, банки, журналы, все хозяйство, включая отличную кровать, для себя и для работы, что уехать меня вынуждают обстоятельства, объяснить которые я не вправе, что отъезд этот срочный и что просить прощения за него я не буду, потому что виноватым себя не считаю.

Отделение теперь его. Пусть лечит людей — это он умеет, а остальному научится, как научился обращаться с женщинами. По крайней мере, с одной из них.

Перечитывать я не стал: начнешь перечитывать — начнешь переписывать. Конверт я заклеил, подписал и отнес жандарму, охраняющему японца.

— Просьба к вам. — Я отдал конверт. — Через два дня, не раньше, передайте доктору Гольдину в собственные руки. Через два дня, запомнили?

— Так точно, через два. — Он посмотрел на надпись, убрал письмо за пазуху и ничего не спросил. Наверное, его давно отучили спрашивать лишнее.

Дома, когда Пелагея Фоминична ушла и мы остались одни, я сказал:

— Завтра. В девять вечера. А ночью, если все сложится, на вокзал и в Петербург. Ракитин обещает все устроить.

Аня выслушала это, подумала и засмеялась.

Смех вышел немного натянутый.

— Нет, ты подумай. Я только привыкла к Харбину. Выучила, где какая лавка, поняла наконец, как правильно топить эту плиту. И вот пожалуйста — собирайтесь, Анна Николаевна. Ну да ладно. Петербург так Петербург. Там хотя бы не нужно объяснять извозчику дорогу на пальцах.

— Я позову Семена. Разговор будет еще и с ним.

Семен пришел, встал у двери. Я показал на табурет, он сел.

— Мы с Анной Николаевной уезжаем. В Петербург, скоро, может быть — завтра ночью. Причин не спрашивай, их я объяснить пока не могу. Предлагаю ехать с нами. Место тебе найдется, работа тоже — та же самая, что здесь, но условия, скорее всего, будут получше. Подумай.

Думал он очень недолго. Половину секунды.

— Чего тут думать, Вадим Александрович. Меня здесь ничего не держит: ни родни, ни кола. Где вы с лабораторией, там и я. Поеду.

Я с благодарностью развел руками.

— Тогда слушай дальше, и очень внимательно. Завтра с вечера будь здесь, в этой квартире, с Анной Николаевной. Револьвер при себе. И будь готов ко всему. Даже к тому, что придут убивать. Я не пугаю. Говорю, что есть.

— Понял.

Его лицо не поменялось.

Я внутренне даже содрогнулся. Такой застрелит, и пульс не ускорится, сердце продолжит стучать ровно-ровно. Хорошо, когда этот человек за тебя… а если против… плохо, и очень.

— Револьвер чищен, патроны есть, — добавил Семен. — Дверь запру. Мимо меня не пройдут. Кого надо — всех застрелю, дело нехитрое.

— Верю, — согласился я. — Теперь иди отдыхай. Завтра день будет длинный.

Он ушел к себе, а мы с Аней до полуночи собирали вещи. Рассказывать об этом нечего, их не так много. Думали, брать ли самовар. Но в конце концов самовар остался Харбину. Пусть Гольдин забирает. Хочет — домой, хочет — в ординаторскую.

Следующий день в госпитале прошел как всякий другой, не считая моего мрачного ожидания вечера. Виду я, конечно, не показывал. Все хорошо, прекрасная маркиза.

Обход, перевязки, у Мещерякова дело шло, тьфу-тьфу, совсем на лад, он уже интересовался, дадут ли ему костыли, чтоб ходить хотя бы с ними. Госпиталь жил, не подозревая, что этой ночью решается и его судьба: пойди дело вкось — мост взлетит, и все, число раненых умножится вдвое, потому что воевать будет нечем, все снабжение армии через Сунгари.

Однако Гольдин что-то все-таки углядел.

— Вадим Александрович, вы какой-то невеселый. И вчера, и сегодня. Случилось что?

— Показалось вам, Яков Наумович.

— Ну хорошо, — пожал плечами Гольдин, выяснив, что я не слишком хочу откровенничать.

К полудню в отделение зашел жандармский унтер с папкой — расписаться в бумагах по арестованному, обычное дело, никто и головы не поднял. Подавая перо, он сказал вполголоса, глядя в папку:

— Велено передать: все в силе.

Я кивнул, расписался и вернул перо. Все в силе. Ну что же. Раз в силе — значит, в силе.

До конца дня я успел несколько раз пройти отделение из конца в конец — не прощаясь, прощаний я не признаю, а так… запомнить. Все-таки много чего здесь произошло. Потом отчитал Малахова за плохо вымытую посуду и оставил Ситникову назначения на два дня вперед, чего никогда не делал. Ситников удивился, но записал. Если кто-нибудь потом вспомнит эту мелочь и поймет, что здесь что-то не так — на здоровье. Понимать тут уже поздно. Сходил к Сазонову, ко всем, с кем здесь общался — просто сказать пару слов, посмотреть на людей. Как бы не поминайте лихом, извините за предстоящее бегство. По-другому, увы, нельзя.

Дома меня ждали собранные вещи у стены и Аня в дорожном платье, со спокойным лицом и немного неспокойными руками: она третий раз перекладывала что-то в чемодане, и я сделал вид, что не замечаю.

Я собрался и сам. Кольт лег в правый карман шинели, браунинг — в карман сюртука, нож Стрижака — в левый карман. Медицинскую сумку я приготовил еще с утра. Все настоящее. Врач едет к роженице, у врача все взаправду. Даже суровое выражение лица. Мы, врачи, к сантиментам не склонны.

— Вооружен до зубов, — сказал я, похлопав по карманам.

Анна не улыбнулась. Подошла, поправила мне воротник.

— Семен уже здесь. Мы будем ждать.

— Вернусь — и сразу на вокзал. Все будет хорошо.

— Да уж, пожалуйста, пусть так будет.

До Фуцзядяня я дошел пешком, не торопясь, и по дороге в отражении витрины последний раз проверил себя со стороны. Вроде нормально все, врач идет по вызову, сумка в руке. Врач решил немного пройти пешком.

Слежки за собой не заметил. Может, ее не было, а может, стали лучше прятаться.

К девяти я пришел во второй проулок от угольных рядов. Дом с крашеной дверью нашелся сразу; во дворе, у распахнутых ворот сарая, стоял возок — глухой, с поднятым верхом. Китаец с внешностью «без возраста» молча и безразлично откинул ткань, я сел, и мы поехали. Куда, я скоро перестал понимать: возок кружил переулками, сворачивал, останавливался и трогался снова. Такое впечатление, что меня возили, как посылку, которой не положено знать адреса.

Кончилось это у береговых складов. Возок встал в проезде между штабелями леса, где ветер с реки гонял снежную пыль.

Приехали. Там ждали розвальни, запряженные невысокой лошадью, и человек при них.

Новый возница поднял фонарь, и я его рассмотрел. Крепкий, широкий в кости. Похож на борца. Ватная куртка обтягивала мощные плечи. Лицо спокойное, обветренное. Японец? Возможно, но на китайца-возчика все-таки похож. По-русски он не сказал ни слова, да и вообще не сказал ничего: посветил мне на сани, махнул рукой — садитесь! — и пошел к лошади.

Вот ты какой, неведомый диверсант. Да, думаю, все-таки японец. Офицер, скорее всего. Есть что-то армейское в движениях. Уверенность и фатализм.

В санях, у ног, стоял ящик. Большой, дощатый, с веревочными ручками, и на боку его наспех, широкой кистью, был выведен красный крест.

Мы выехали из проезда, и появилась река.

Мост я видел много раз, но ночью, с низкого берега, он выглядел иначе. Верста железа на каменных быках, ферма за фермой, черное на сером небе, и редкие огни. С обоих берегов по льду ходили лучи прожекторов — медленно и лениво. На самом мосту горели кое-где фонари, и от этого света темнота между быками казалась только гуще. Тень от каждой фермы лежала на льду широкой черной полосой.

Основной переезд остался в стороне, ниже: там, поодаль от моста, тянулась через реку цепочка огоньков, оттуда доносило скрип и голоса. Наша дорога, отмеченная вешками, шла к самому мосту, к пологим съездам, и была пуста.

У съезда стояла караулка и деревянная рогатка, загораживающая дорогу. Невысокий заамурский унтер с фонарем вышел навстречу. С ним двое с винтовками.

— Кто едет?

— Врач Красного Креста. За реку, на выселки, к жене дорожного мастера. Роды тяжелые, послано за мной.

Я показал бумаги.

Унтер посветил на них, потом снова на меня — долго и внимательно. Его фонарь прошелся по саням и остановился на ящике.

— Что в ящике?

— Перевязочное и инструмент. Открыть?

Секунду он думал. Секунда была длинной.

— Не надо, ваше благородие. — Он махнул своим: — Пропусти!

Рогатка отъехала, и полозья заскрипели по накатанному льду. Я глядел прямо перед собой и думал: предупрежден унтер все-таки или нет? Как-то странно он смотрел. Может, Ракитин обманул меня, сказав, что втемную будут использовать заамурцев? Унтер знает, а солдаты — нет?

Но разве такой человек, как Ракитин, может обмануть⁈ Куда катится мир, если нельзя доверять даже жандармскому подполковнику.

Хахаха. Очень смешно.

В общем, обстановка складывалась напряженная. И вокруг моста, и в моей душе.

Дорога шла вдоль моста, саженях в тридцати от быков. Вблизи они оказались громадными — каменные острова, вмерзшие в реку, и над каждым уходило вверх черное железо. С дороги было слышно, как мост живет: где-то наверху позвякивало на ветру. Лед под полозьями отзывался скрипом, где-то далеко, у другого берега, он ухнул — от чего, непонятно, наверное, проснулся огромный речной монстр, спавший с доисторических времен, и звук покатился под мостом, как по трубе. Возница правил не спеша, лошадь шла шагом, и со стороны мы никаких подозрений не вызывали.

Я считал быки. Первый. Второй.

У третьего мне показалось, что в черной тени, у самой кладки, шевельнулось что-то живое. Шевельнулось и слилось с камнем. Может быть, человек прижался к ребру быка. Может, скользнула тень от прожекторного луча. Возница тоже смотрел по сторонам — спокойно, по-хозяйски, и по тени третьего быка его взгляд прошел так же, как по всему остальному.

Сейчас, думал я. Сейчас он натянет вожжи, сани встанут, он возьмется за ящик — и из тени выйдут люди Ракитина, и на этом моя часть кончится.

Сани не встали.

Третий бык проплыл мимо и стал уходить назад, и с ним уходила назад засада и весь стройный ракитинский план.

Значит, не третий.

Я мысленно выругался.

Потом еще раз.

Теперь это было мое дело.

Четвертый бык. Я передвинул руку в карман шинели и положил ладонь на кольт. По-русски японец понимает? В принципе, кольт между лопаток понять должен. Пальнуть в воздух, вернуть револьвер к его спине и ждать, пока прибегут обещанные жандармы с заамурцами.

Но где спрятан заряд, черт побери? Или не дожидаться выяснения этого? Ракитин, так тебя и растак, сам потом занимайся, устанавливай, как хочешь. Запишись на курсы плавания, оденься потеплее и лезь под воду. Моя работа все-таки лечить людей, а шпионские игры — дело второе, так сказать, тихое вечернее хобби, и не надо требовать от меня лишнего!

Пятый бык. Лед гудел, прожектор с дальнего берега прошел по нам, подержал на санях свой мертвенный белесый свет и ушел дальше. Возница сидел вполоборота ко мне, спина у него была спокойная, будто он всю жизнь только здесь и ездил.

На полпути к шестому быку он что-то сказал, будто выругался, и натянул вожжи.

Что за черт? Такое впечатление, будто что-то случилось с лошадью. Последние метры она действительно едва ковыляла и прихрамывала. Очень вовремя. Или японец сам решил здесь остановиться? Но куда он тогда понесет бомбу — к пятому быку или к шестому?

Лошадь стояла. Возница слез, подошел к лошади, наклонился, будто проверял ее ногу. Снова выругался и несильно, но зло, ударил лошадь ладонью по спине.

Затем направился ко мне. Как-то растерянно посмотрел в лицо и развел руками, будто хотел что-то сказать. Виноват, проклятая кобыла повредила ногу, или что-то такое. Сейчас узнаю, говорит ли он по-русски. Может, скажет что-то важное?

И как же мне лучше сделать. Кто бы подсказал.

Наверху, на мосту, загрохотал очередной поезд.

Японец подошел ко мне совсем близко, спина у него ссутулилась, как у слуги, не угодившего барину. Он снова виновато взмахнул руками.

Почти так же, как до этого, но с одним отличием — в правой ладони показался маленький, будто игрушечный револьвер.

Наверное, вытащил его из рукава. Как фокусник или прошедший долгую подготовку профессиональный убийца. Лицо — спокойное и непроницаемое. Человек выполняет свою работу.

Он резко потянулся револьвером ко мне, стволом вперед, и за ту долю секунды, когда дуло приближалось, я понял его замысел: пока едет поезд, выстрелить в упор, прижав ствол. Так не будет ни вспышки, ни грохота.