Глава 24

Купцы приехали через две недели, как и обещали. Готфрид и Корнелиус, на двух телегах. Они забрали всё, что было готово, заплатили золотом, выгрузили муку, сахар, специи, тару. А потом достали то, ради чего мы их ждали: бочки. Большие, дубовые, с обручами. Дрожжи. В мешочках, сухие, пахучие. Закваску. В глиняных горшках. И ещё что-то в ящиках, в тряпицах, чего я не знала. Готфрид сказал:

— Это для вина. Всё, что нужно. Яблоки у вас есть. Погреб есть. Бочки есть. Дрожжи есть. Начинайте.

Я ответила:

— Начнём сегодня. Потому что яблоки не ждут

Он кивнул и добавил:

— Вино будет готово не раньше весны. Может, позже. За ним я приеду, когда будет готово. Попробую. Куплю. Продам. Это будет большое дело. Но пока — я буду приезжать, как обычно. За шарлотками. За мармеладом. За сидром. За пастилой. Каждые две недели. Потому что зима долгая. Потому что вам нужны деньги. Потому что мне нужен товар. Всё — как всегда. Только теперь — плюс вино.

Я ответила:

— Хорошо. Значит, мы будем делать и то, и другое. Шарлотки, мармелад, сидр, пастилу — как всегда. Вино — в погребе. Оно будет ждать. А мы будем жить.

Он улыбнулся. Потом уехал. А мы пошли в погреб. Гуннар знал, как делать вино. Он объяснил, что надо давить сок, смешивать с дрожжами, заливать в бочки, закрывать, ставить в темноту. Мы работали весь день. Мыли бочки, давили яблоки, сливали сок, добавляли дрожжи, закупоривали. К вечеру в погребе стояли первые бочки.

На ярмарку мы выехали в конце лета, когда урожай был уже собран, яблоки лежали в кладовых, а погреб ждал первых бочек. Гуннар запряг вороного мерина в нашу телегу, Марта погрузила корзины с шарлотками — двадцать четыре штуки, ещё тёплые, укутанные холстиной, — и мы тронулись в путь затемно. Я ехала с ними. Впервые за всё время. Не потому, что мне было нечего делать дома, а потому, что надо было купить амулеты для погреба, а такие вещи я хотела выбрать сама.

Дорога до Вельдена заняла полдня. Мы ехали через пустошь, потом по тракту, мимо чужих деревень, мимо полей, которые уже убрали, мимо перелесков, где листья начинали желтеть.

В Вельден мы въехали к полудню. Ярмарка шумела. Ряды, лотки, палатки, навесы. Люди — сотни людей. Запахи — жареного мяса, специй, дыма, лошадей. Звуки — голоса, крики, смех, звон монет.

Гуннар нашёл нам место в торговом ряду — не в первом, но и не в последнем. Он заплатил за место несколько медяков, и мы начали разгружаться. Марта выложила шарлотки на прилавок — на чистую холстину, чтобы было видно. Я стояла рядом и смотрела. И уже через несколько минут к нам подошли первые покупатели.

Шарлотки брали хорошо. Очень хорошо. Люди пробовали, удивлялись, спрашивали, что это. Марта отвечала коротко: «Яблочный пирог. Наш. Попробуйте». Они пробовали и покупали. По одной, по две, по три. Одна женщина взяла сразу шесть — «для дочери, для свекрови, для себя». Другая вернулась и купила ещё четыре. К вечеру у нас осталось всего три шарлотки. Марта продала и их — последнему покупателю, который пришёл уже перед закрытием. Она пересчитала деньги и сказала:

— Хватит на мебель. На амулеты. Может, на что-то ещё.

Мы пошли к столяру. Тому самому, хромому, с золотыми руками, о котором говорил Гуннар. Его мастерская стояла на краю города, у восточных ворот. Мы вошли, и я увидела готовые вещи: кровати, столы, скамьи, шкафы, сундуки. Всё — из сосны, крепкое, гладкое, с резными спинками. Столяр вышел навстречу — немолодой, сгорбленный, с одной ногой короче другой, но с глазами, которые смотрели прямо и спокойно. Гуннар объяснил, что нам нужно. Столяр кивнул и сказал:

— Есть готовое. Кровати — три. Столы — два. Скамьи — четыре. Шкафы — два. Сундуки — три. Всё — сосна. Всё — на всю жизнь. Забирайте сегодня. Если надо больше — сделаю на заказ. Через неделю.

Я выбрала. Мы погрузили всё на телегу. Кровати, столы, скамьи, шкафы, сундуки. Телега осела под тяжестью. Потом мы пошли к лавочнику, который торговал тканью. У него было постельное бельё — льняное, белое, в стопках. Одеяла — шерстяные, тёплые, с узором. Подушки — набитые пухом, мягкие. Посуда — глиняная, деревянная, медная. Свечи. Занавески. Мы купили всё, что нужно. Лавочник дал скидку, потому что брали много. Марта пересчитала деньги и сказала:

— Хватит. Ещё осталось. Немного. На амулеты.

Амулеты продавались в одной лавке, у старого мастера, которого Гуннар знал ещё со времён барона. Мы вошли. В лавке было темно, пахло воском и травами. Мастер вышел навстречу — седой, с длинными пальцами, с глазами, которые смотрели внимательно и недоверчиво. Гуннар объяснил, что нам нужно. Мастер вынес два камня.

Первый был плоский, светлый, с зелёными прожилками. Мастер сказал:

— Это для убыстрения. Положишь в погреб. Работа пойдёт быстрее. Вино будет зреть быстрее. Всё, что в погребе, — быстрее.

Второй был тёмный, почти чёрный, с трещинкой внутри. Мастер сказал:

— Это для защиты. Положишь в погреб. Никто не войдёт. Ни вор, ни зверь, ни дурной глаз. Всё, что в погребе, — сохранно.

Я взяла оба камня. Они были тёплые — живые, как прикормка в банке, как земля под яблонями. Я заплатила. Мастер кивнул и сказал:

— Хорошие камни. Сильные. Долго будут служить.

Мы вернулись домой к вечеру. Разгружали телегу до темноты. Мебель — во флигель. Бельё, одеяла, подушки, посуда — в сундуки и на полки. Амулеты — в погреб. Гуннар заложил их в стены — один в восточную, другой в западную. И когда последний камень лёг в землю, я почувствовала, как что-то пошло по погребу — лёгкое, тёплое, как ветер, который не холодит. Теперь мы были спокойны и за погреб.

Первый осенний ливень пришёл в конце первого осеннего месяца, и мы успели всё сделать до него.

Мы закончили разгрузку телеги за день до дождя — мебель встала во флигеле, бельё легло в сундуки, одеяла и подушки — на кровати, посуда — на полки, амулеты — в стены погреба. Шкафы и сундуки от столяра привезли через неделю, как он и обещал, и мы расставили их до последней вещи. Флигель перестал быть пустым. Он стал как гостевой дом. Настоящий. С кроватями, со столами, со скамьями, с бельём, с одеялами, с посудой, со свечами, с занавесками. Пахло сосной, льном, воском. Пахло домом.

А потом пошёл дождь. Не тот мелкий, моросящий, что бывает в конце лета, а настоящий осенний ливень. Он начался ночью, с грозы, с ветра, с первого тяжёлого удара грома, от которого задрожали стёкла. Потом хлынуло. Вода падала с неба сплошной стеной, шумела по крыше, стучала в окна, лилась с карнизов, заливала двор, превращала дорогу в грязный поток. Ветер бил в стены, гнул деревья в саду, срывал листья, которые ещё держались на ветках. За забором шумела пустошь, и было слышно, как где-то далеко, за холмом, вода размывает дорогу.

Мы сидели в доме. Он был полон. В доме было тепло. Печка топилась, и от неё шло живое, ровное тепло, от которого не хотелось уходить. Астрид и Сигрид сварили похлёбку — густую, с мясом, с кореньями. Марта вынесла хлеб. Тора испекла пирог с яблоками. Хельга, Брита, Инга и Сигне помогали — резали, мешали, подавали. Мы сели за стол — длинный, но не настолько, чтобы вместить всех сразу, — и ели, пили чай, слушали дождь.

За окном лило. Ветер выл в трубе. Гроза гремела где-то далеко, за холмом. Но в доме было тихо. Тепло. Спокойно. Тирра сидела рядом со мной и держала меня за руку. Сальма читала книгу — одну из тех, что нашлись в сундуке. Астрид и Сигрид переговаривались о чём-то своём. Гвен точила нож. Бертран сидел у печи и молчал. Хельге, Свен и Андерс стояли в дверях пристройки и смотрели на дождь. Ивар проверял инструменты. Ирма перебирала травы. Гуннар писал. Марта считала. Фелина, Мариэль и Тирра шили.

Все были при деле.