Глава 27

Волки ушли на охоту на рассвете, когда лес ещё стоял в сером тумане и трава была мокрой от росы. Хельге, Свен и Андерс — втроём, как всегда. Бертран пошёл с ними. Они взяли силки, ножи, мешки и ушли, растворившись в утреннем сумраке. Я смотрела им вслед с крыльца и знала: к вечеру вернутся. С добычей или без. Но вернутся.

Они вернулись, когда солнце уже клонилось к западу и тени в саду стали длинными. Я увидела их издалека — четыре фигуры на дороге. Но что-то было не так. Хельге и Бертран шли рядом, поддерживая кого-то между собой. Свен шёл впереди, нёс мешок с добычей. А Андерс — младший, самый быстрый, самый лёгкий — висел на плечах брата и Бертрана, и одна нога у него была вывернута под неестественным углом. Я бросилась навстречу.

Они внесли его во двор и положили на скамью у крыльца. Андерс был бледный, губы сжаты, но он не кричал. Он не издал ни звука. Только дышал тяжело, коротко, и на лбу у него выступил пот. Хельге сказал:

— Он упал на камнях. Нога сломана ниже колена. Мы несли его всю дорогу. Он не жаловался.

Я позвала Ивара. Он вышел из дома, посмотрел на Андерса, на его ногу, и лицо у него стало серьёзным. Он опустился на колени, ощупал ногу — осторожно, быстро, — и сказал:

— Перелом чистый. Кость не раздроблена. Но надо вправить и зафиксировать. Будет больно.

Андерс кивнул. Он всё ещё не издал ни звука.

Ивар позвал Хельге и Бертрана. Они держали Андерса за плечи и за руки, пока Ивар вправлял кость. Это было тяжело смотреть. Андерс побледнел ещё больше, стиснул зубы, и я видела, как на его глазах выступили слёзы. Но он не закричал. Он не заплакал. Он просто терпел. А когда всё было кончено, выдохнул и обмяк.

Ивар наложил шину — две доски, обмотанные холстиной, — и привязал её к ноге. Потом дал Андерсу отвар Ирмы — от боли, от жара. Затем сказал:

— Лежать. Не вставать. Месяц. Может, больше. Кость должна срастись. Если будешь ходить, останешься хромым.

Андерс кивнул. Он всё ещё не говорил. Но я видела, что он понял.

Мы перенесли его в пристройку. Хельге и Свен устроили ему постель — тюфяк, подушки, одеяла. Ивар приходил каждый день — проверял шину, менял повязку, давал отвар. Ирма приносила травы — для костей, для крови, для сил. Астрид и Сигрид варили бульон — крепкий, наваристый. Тирра приносила ему яблоки и пастилу. Сальма читала ему вслух — книги из сундука. Бертран сидел рядом. Хельге и Свен не отходили.

Андерс поправлялся медленно. Первую неделю он почти не двигался. Вторую — начал садиться. Третью — пробовал вставать на костыли, которые сделал Хельге. К концу месяца Ивар снял шину и сказал:

— Срослось. Но пока — не бегать. Не прыгать. Не охотиться. Ещё месяц — и всё будет.

Андерс кивнул. И впервые за всё время — улыбнулся. Слабо, уголками губ, но улыбнулся.

Перед первым снегом, когда Андерс ещё лежал в пристройке со сломанной ногой, а мы всё ещё ждали купцов с формами для мармелада, к усадьбе приехали гости. Я увидела их издалека — карета, запряжённая четвёркой вороных, с гербом на дверце, и следом две крытые телеги с прислугой. Так в мою усадьбу ещё никто не приезжал, кроме барона и графов фон Дорн. Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Я уже знала, что в этом мире никто не приезжает просто так.

Я позвала Сальму. Она вышла на крыльцо, посмотрела на карету, на герб и сказала:

— Это граф Мортимер фон Штерн. Дальний. Живёт за тремя реками, в шести днях пути. У него двое сыновей — Гуго и Ральф. Жена умерла пять лет назад. Он вдовец. Он ни с кем не ссорился и ни с кем не дружил. Он держался в стороне. Я его видела один раз, на балу. Он молчаливый.

Я спросила:

— Он опасен?

Сальма подумала и ответила:

— Не знаю. Он не барон. Он не злой. Но он и не добрый. Он как лиса. Он ждёт, смотрит, решает. И потом говорит. Или делает.

Я кивнула. Мы вышли встречать гостей вдвоём — я и Сальма. Она надела своё тёмно-зелёное платье. Я надела своё тёмно-синее. Мы стояли у калитки и ждали. Карета остановилась. Из неё вышел граф.

Мортимер фон Штерн был высокий, сухой, седой, с прямой спиной и холодными серыми глазами. Он был в тёмном камзоле, с перчатками, которые снял, только взойдя на ступени. Он посмотрел на двор, на коровник, на курятник, на сеновал, на кузню, на флигель, на новую деревню вдали. Потом посмотрел на меня. Долго. Внимательно. И не сказал ничего.

За ним вышли сыновья. Гуго — старший, лет двадцати пяти, высокий, как отец, с таким же холодным взглядом. Ральф — младший, лет двадцати, пошире в плечах, с лицом попроще, с глазами, которые смотрели на всё сразу. Оба — без жены, без невесты, без пары. Оба — молчаливые.

Граф подошёл ко мне и произнёс:

— Мадам Ольтова. Мы наслышаны. Говорят, вы подняли усадьбу, которую все считали мёртвой. Говорят, вы строитесь. Говорят, вы торгуете с купцами. Мы приехали посмотреть. Надеюсь, мы не помешали.

Я ответила:

— Не помешали. Проходите. У нас есть чай, шарлотка, сидр и пастила. Всё своё.

Он кивнул. Медленно. Как кивают люди, которые привыкли, что их приглашают. Потом вошёл. Сыновья — за ним. Сальма шла рядом со мной. Я видела, как она смотрит на графа. Настороженно. Как смотрят на того, кого не понимают.

Мы сели за стол. Астрид и Сигрид выставили угощение. Граф попробовал шарлотку, кивнул. Попробовал сидр, кивнул. Попробовал пастилу, кивнул. Он ел молча, как всегда. Сыновья ели быстро, не глядя на других. Гуго смотрел в стол. Ральф смотрел на Тирру, на Сальму, на меня. Он был любопытный, как щенок. Молодой, живой, не злой. Но он не говорил. Отец не разрешал.

Граф отставил чашку и произнёс:

— У вас тут много людей. Эльфы. Орки. Гномы. Оборотни. Я вижу.

Я ответила:

— Да. Много. Все — те, кому некуда идти. Все — те, кто пришёл и остался. Они — моя семья. Настоящая.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом сказал:

— Это опасно. В нашем мире так не принято. Но это — ваше дело. Я не сужу. Я просто смотрю.

— Смотрите, — сказала я. — Я не скрываю. Всё на виду. Дом. Сад. Деревни. Люди. Всё — наше. Всё — своё.

Он кивнул. Потом встал и сказал:

— Мы поедем. Но мы вернёмся. Я хочу говорить. О делах. О земле. О границах. О соседях. Вы — новая хозяйка. Я — старый граф. Мы должны знать друг друга.

Я ответила:

— Приезжайте. Я готова. Но я не отдам ничего своего. Ни земли. Ни людей. Ни дома. Если вы хотите говорить о делах — я готова. Если вы хотите что-то взять — я не готова. Простите.

Он улыбнулся — впервые за весь вечер. Коротко, уголками губ. Потом сказал:

— Я не хочу брать. Я хочу знать. Это разные вещи. Я вернусь. С бумагами. С предложениями. С миром.

Они уехали. Я стояла на крыльце и смотрела, как их карета исчезает за поворотом. Сальма стояла рядом. Потом она сказала:

— Он не сказал, зачем приехал. Он не назвал причину. Он просто смотрел. Это плохо. Это значит, что причина есть. Но он её скрывает.

— Какая причина? — спросила я.

— Сыновья, — ответила она. — Оба без пары. Он вдовец. У него — земли. У тебя — земли. У него — титул. У тебя — богатство. Он хочет — союз. Но он не говорит. Он ждёт, смотрит, решает.

Я кивнула. Я знала, что она права. Я знала, что граф вернётся. С бумагами. С предложениями. С сыновьями. И я знала, что мне придётся решать. Но не сейчас.