ГЛАВА 13.

Быньги и «казашка»

Ману никуда не сбежала. Судя по легким намекам на темные круги под глазами, она тоже спала не очень хорошо; вставать пришлось рано, так как вылет планировался в восьмом часу утра.

— Я лечу с тобой. — Только и передернула она плечами в ответ на вопросительный взгляд профессора. — Не пропадать же деньгам за билет, хоть ты и прохвост, обманом заполучивший мой паспорт.

Проглотив «прохвоста», Лозинский кивнул. Излишне упоминать, с каким мрачным и хмурым видом женщина передала ему в зале вылетов аэропорта свой смартфон, предварительно набрав номер сеньоры Торнеро.

Голос Аллы был наполнен самыми разными эмоциями. Тут было все: отчаяние, злость, разочарование, какая-то детская обида — и много чего еще.

— Зачем?.. — простонала она в трубку вместо приветствия, так что у Лозинского действительно шевельнулось в глубине души некоторое чувство вины.

Тут же он вспомнил о рекомендациях Елены и привычным мысленным жестом дал себе увесистый подзатыльник.

— Затем. Это не невинные игры с поиском сокровищ в финале. На кону жизнь. Чужая жизнь, Алла. Которую ты собираешься перечеркнуть, как строчку на листе бумаги.

— Я говорила, что это наше с Ману дело! Ты влез! — обвиняющим тоном добавила собеседница. — Ты понимаешь, что малейшее сомнение со стороны Ману — и ничего не выйдет! Ни-че-го!

Не приходилось сомневаться, что метиска ночью рассказала ей все — или хотя бы то, что помощничек знает гораздо больше положенного. Поэтому как бы хорошо не скрывала Алла свои эмоции, к обвинению в голосе примешивался почти суеверный страх. Она не понимала, как Лозинский вошел в курс дела столь быстро, а поверхностные объяснения Мануэлиты с его слов (какие-то странные звонки нехорошим людям всех мастей и в любом поколении) мало что прояснили. Хотелось бы знать, сообщила ли Ману о том, что увидела на кладбище с помощью своего проводника в тот мир, с которым мало кто соприкасается при жизни… Что, взять Аллу за шиворот и показать ей то же самое? Пусть знает, куда она толкает свою то ли подругу, то ли наперсницу под видом «помощи»?! Хорошая идея. В Екатеринбурге кладбище большое, впечатлений хватит.

— Я влез?.. — холодно переспросил мужчина. — Давай напомню, кто меня втянул. Из Хантов есть рейс. По-моему, в час дня или что-то около этого. Сегодня понедельник, все командировочные улетели с утра, так что билеты должны быть. Думаю, ты догадываешься, куда я хочу попасть. В тот дом, где все начиналось.

— Но я туда не хочу!

— Тебе и не нужно. Но будет лучше, если ты действительно мне поможешь. Ты общалась с кем-то из сокурсников, кроме Вадима? Кто и как подал тебе идею относительно расплаты то самой монетой? И, наконец, так ли ты несведуща в ее истории — я имею в виду не чеканку фальшивых денег Демидовым, а то, как этот рубль связан с семьей Есении Осокиной?

Похоже, осведомленность о фамилии окончательно выбила Аллу из колеи. В трубке раздались короткие гудки.

— Надеюсь, сеньора Торнеро в сердцах не разбила свой телефончик. — Лозинский вернул смартфон мексиканке с подмигиванием: — Ты с ней болтала ночью по душам или по делу? Испанского я не знаю, но разговор-то слышал.

— По делу. — Вздохнула Ману. — Я уже ни в чем не уверена, Антонио.

— Так поделись сомнениями, я весь внимание.

— Позже.

Объявили посадку. Во время недолгого перелета Ману просто спала. Лозинский попробовал последовать ее примеру, но не мог уснуть. Он периодически посматривал на ее профиль, на спокойное и расслабленное во сне лицо: золотистая кожа, длиннющие черные ресницы, бархатной тенью украшающие сомкнутые веки… необычный рельеф и скульптурная лепка, едва заметные признаки возраста… Она ведь очень красива! Ей ведь только тридцать девять лет, и какой бы ужас прошлого не наложил свой кровавый отпечаток на прожитые годы — всегда есть то, ради чего можно жить дальше. Почему-то захотелось провести пальцем по смуглой щеке, очерчивая контур скулы — просто потрогать, какова эта матовая плотная кожа на ощупь.

Антон одернул себя: «Ишь! Размечтался! Что за нездоровые фантазии! Привык, понимаешь, к регулярной половой жизни с Ингой! Все, переходи из регулярных боевых частей в эпизодические снайперы!»

Видя, что Мануэлита несколько съежилась во сне (в салоне самолета, поначалу жарко натопленном, включили интенсивную вентиляцию, а тревожить женщину, чтобы достать с багажной полки куртку, не хотелось), профессор вызвал стюардессу и попросил плед — укрыть соседку. Сосед же с краю, как назло, тоже спал, сладко, с похрапыванием, так что пришлось бы будить двоих. Антон старался все делать тихо, незаметно, и был уверен, что сработал с точностью и бесшумностью мотылька, порхающего над цветком, и при этом — не задеть Ману. Когда процедура укутывания была закончена, спящая вдруг вздрогнула и пробормотала:

— Чувствую себя начинкой для того самого… пельменя. Под соусом песто. Но все равно спасибо.

* * *

В Екатеринбурге Антон впервые побывал еще до переименования этого города из Свердловска, в девяностом году прошлого века. Попал он туда на поезде, а целью была школьная олимпиада по истории. Позже визит повторился, уже во время учебы на первом курсе — на студенческую конференцию. Потом были и другие поездки — и в диссертационный совет одного из вузов, и снова на конференцию, уже в качестве свежеиспеченного профессора. И все эти годы город менялся, рос и хорошел. Лозинский не понимал и не принимал высказывания тех своих знакомых, которые с многозначительным хмыканьем говорили, как хорошо было в те самые «девяностые». Мол, это были годы истинной свободы, демократии, становления капитала и крутых шальных денег. Живи, как хочешь, делай, что хочешь, говори, что придет в голову, протестуй против всех и вся без последствий, зарабатывай без налогов — авось, не поймают и не прищучат, да и вообще…

Лозинскому было, что возразить. Да хотя бы на примере тех же приездов в Екатеринбург. Он прекрасно помнил, каким ужасным был вокзал этого города, равно как и аэропорт — и как они (да и сам город!) преобразились за прошедшие годы. Он помнил то количество наркоманов, спивающихся бомжей и беспризорных, стреляющих сигареты и нюхающих клей детей — плоды нарождающейся «демократии» после развала огромной страны, которыми были полны привокзальные территории не только в славном уральском городе, но и во многих других. Сказать, что все стало круто, идеально и замечательно — нет, это не так, но… как известно, времена не выбирают. И для того, чтобы эти времена стали лучше, нужно не разрушать до основания, а созидать. Каждому. Начиная с себя самого.

— Куда мы теперь? — спросила Ману, выглядевшая после пары часов крепкого сна гораздо лучше, чем рано утром.

Летели они без багажа, только с ручной кладью (у Антона — ноутбук в просторном чехле, куда удалось впихнуть всякие важные мелочи — от зубной щетки до запасных носков, у Ману — небольшая спортивная сумочка через плечо), так что в терминале аэропорта «Кольцово» задерживаться не пришлось.

— Для начала в село Быньги. Тут, в общем-то, близко. Час с лишним езды, если без пробок. Ты не была здесь с Аллой?

— Нет.

— А вообще… Как долго ты с ней?

— Восемь лет. С тех пор, как умер ее муж.

— И вы договорились о… взаимопомощи? Извини, что напоминаю.

В черных глазах мелькнуло непонятное выражение.

— Ох, Антонио, какой ты странный! Вечером растряс меня на откровенность, потом чуть ли не хамил за ужином, теперь извиняешься, что не имеет смысла. Я уже все выводы сделала.

— Ой! — с преувеличенно-радостным видом воскликнул Антон. — Ну, так я с чистой совестью присяду к тебе на уши. Ты собралась с обещанными мыслями? Где Алла хотела провести ритуал с твоим участием?

На удивление, метиска не вспылила. В этот момент они уже подошли к стойке заказа такси, поэтому она даже слегка понизила голос:

— Я знаю русское выражение: «простой, как три копейки». В полной мере оно к тебе относится, но почему-то не могу сердиться. Когда я плотнее познакомилась с сеньорой Торнеро и узнала, какой помощи она ждет от нашей семьи, я уже искала того, кто поможет и мне. Кто, по твоим словам, накрутил мне хвост?.. Я не могу сказать наверняка. Предками по линии моей бабушки, — матери отца, — были майя королевского рода. С детства я знала десятки самых разных историй, легенд, описаний ритуалов, часть из которых давно перевраны или утрачены. Обладание силой и способностями wayob при жизни для меня невозможно — для этого надо родиться в семье, где королевская или жреческая кровь чиста, а для нас это осталось в прошлом, кровь давно разбавлена. Оставалось уповать на месть после смерти. У меня был друг по переписке, историк майя… Он помог мне удержаться на плаву, не скатиться в депрессию, подогревал то, ради чего стоило жить — месть. Помогал собирать крупицы секретных знаний среди информационного мусора. Сначала это было почти игрой в духе «представь, что», а потом стало серьезной и единственной моей целью… Мы никогда не встречались, общались в сети, когда… когда я…

Она не договорила, но Антон понял и без слов. Речь явно шла о том периоде жизни, который Мануэлита провела в различных клиниках нейрохирургии и реабилитации. Потрясающе полезный «друг», наталкивающей на рассуждения о том, какой смысл можно вложить в дальнейшее существование. Жить ради мести, не менее страшной, чем преступление, ее запустившее. Хороший психолог был этот «друг». Хотя почему был?!

— А где он сейчас, вы общаетесь? — быстро спросил Лозинский.

— Нет. Давно уже нет. Последний раз мы переписывались два года назад. Аккаунты в сети удалены, почта заблокирована.

«Какой молодец, гад… — подумал профессор, — Хвост накрутил, надоумил, грамотно обработал… Убедился, что рыбка не соскочит с крючка — а потом сбежал в нужный момент. Ох, знать бы, кто это…»

— Кто хоть он? Сколько лет, где работал?!

— В Национальном университете Мехико. Имя… мы переписывались под никами персонажей из мультфильмов, я не сообщала свое имя, он — свое. Судя по стилю — зрелый мужчина, ровесник моего отца или даже старше.

«Ну, так это может быть кто угодно, в том числе женщина…»

География событий расширялась до безобразия. Где искать, кого?..

— Касательно ритуала. — Ману на долю секунды умолкла, будто пыталась удержать слова, режущие язык. — Алла говорит, что место не важно… Важна какая-то точка. Своеобразный условный «перекресток перекрестков», где сходятся многие пути. На Юкатане таких точек три, все они в труднодоступных уединенных местах, вне населенных пунктов — выбирай любую. В городе сложно с безлюдным местом, но и в городах такие точки есть.

— Какие такие точки?!

— Не знаю, Антонио. Об этом лучше спросить саму Аллу. Честно скажу — в географии я звезд с неба не хватала никогда.

— В такой точке предполагалось твое самоубийство?

— Да. — С натяжкой проговорила женщина.

Оставалось только ломать голову, что за «перекресток» такой. Если Алла внемлет голосу разума и прилетит в Екатеринбург, то надо будет на нее насесть со всей настырностью. То, что проклятую монету могут бросать за плечо на перекрестке дорог (а народная молва наделяет их особыми свойствами — где о судьбе гадают, где самоубийц хоронят), расплачиваясь с темными силами, Антон уже вычитал в сети, облазив кучу специфических ресурсов и переплевавшись от проглоченной дозы суеверий, мракобесия и откровенного (или скрытого) сатанизма.

Перекресток перекрестков… Хм.

— Может быть, тебе известно, как самой Алле пришла в голову идея насчет возможности «сбросить» проклятие на другого человека? — спросил Лозинский, не надеясь особо на ответ, но тем ценнее было его получить.

— Я знаю, что она вышла замуж за пожилого сеньора именно с этой целью — попытаться избавиться от ноши с помощью сильного и опытного brujo. Он не смог помочь ей, как я поняла. Сначала — не смог, потому что не было под рукой той самой монеты, потом — его самого не стало.

Вот как… Сеньор Торнеро. Прежде чем начать слабеть, сдавать позиции и отойти от практики магии, мексиканский колдун подал супруге ту самую идею.

— А… как он умер, Маняша?

— Сердце. — Коротко сказала метиска. — Так говорил мой отец.

У Антона появилась нехорошее подозрение — уж не воспользовалась ли Алла косточками покойного мужа для того, чтобы изготовить очередную шкурку. Но даже если это так, то источником подпитки ее ауры и сил никак не могла служить иллюзия. Тогда что или кто?!

* * *

Осень на Урале гораздо более приветлива, нежели в ХМАО. С погодой повезло: начало ноября было сухим и умеренно прохладным. Плюс пять градусов Цельсия, солнышко — сразу настроение вверх, несмотря на всю серьезность и важность поездки! С пробками тоже повезло, так что дорога заняла не более полутора часов.

— Если бы ехали не по делам, можно было сходить на экскурсию. Места-то тут интересные. — Рассказывал своей спутнице Антон. — Местный храм примечателен многими вещами. И тем, что ни разу не закрывался с восемнадцатого века, и обилием чугуна в отделке — пол-то целиком чугунный, как и ступени все. Про куранты я уж и не говорю — православных храмов с часами на колокольнях в принципе больше нет, не в традиции это. А тут куранты есть, да с двумя циферблатами. Не иначе, для местных мастеровых людей служили чем-то вроде заводского гудка. Но — кто знает! Архитектор неизвестен…

К часу дня Лозинский и Ману уже были на месте, но не без разочарования. Адрес-то нужный нашли быстро, село не так велико, а вот дальше… Монументальная старая изба, впитавшая в свои бревенчатые стены копоть из труб Быньговского завода, закрытого еще в двенадцатом году прошлого века, также была закрыта — попросту частично заколочена. Обветшалый и покосившийся забор вместо красивого расписного, убогие кустики почерневшей при первых заморозках полыни — вместо палисадника, тропинка к крытому двору заросла пожухшей травой. Если по ней и ходили — то редко, а в последнее время — разок-другой.

— Засада. — Пробурчал профессор.

Придется повторить звоночек главе Екабэшного филиала ОМВО: когда его сотрудники в последний раз пытались выйти на потомков сестер Осокиных?.. В избу надо попасть, потому что… легкий намек на пребывание того, что не поддается обычной человеческой чувствительности, мужчина ощутил буквально кожей. Надо внутрь, надо… Но, похоже, не сегодня.

— И?.. — коротко спросила мексиканка, приподняв правую подвижную бровь, но ответить Лозинский не успел.

Раздался скрип дерева — откуда-то с противоположной стороны неширокой улицы. Оба резко обернулись. Им махала рукой пожилая женщина, одетая в длинное вязаное пальто, поверх которого был не без кокетства намотан пестрый платок. Женщина поправила одной рукой вязаный серый берет, слегка притопнула ногами в резиновых сапогах, словно собиралась напугать незваных гостей, а потом вышла из узких резных ворот, служивших входом на крытый двор. При ходьбе она опиралась на палку, но передвигалась очень шустро, как будто палка была нужна только для психологической опоры, как модный аксессуар. Таким же скрипучим, как звук отпираемых ворот, голосом, женщина обратилась к Лозинскому:

— Так… Вы кто такие будете, кого ищете?

— Здравствуйте. — Профессор был сама галантность, даром что в потертых джинсах, главное, шляпу приподнял и слегка поклонился. — Соседей ваших ищем. Дети-внуки Есении Осокиной, если есть кто живой.

— А вы кто ж им будете? — уточнила бабулька предыдущий вопрос, слегка поморщившись.

По ее кислой мине Антон быстро угадал, что соседи не в фаворе, и столь же быстро сориентировался.

— Они могут рассказать об истории села. Мы специально прилетели из ХМАО.

Судя по скошенному взгляду Ману — в сочетании с легким покашливанием, — стало ясно, что она считает Лозинского не только прохвостом и паспортным воришкой, но еще и каким-то охмурителем старушек. Впрочем, маневр удался.

— Что-о? — воздела к небу свою палку-трость пожилая женщина. — Они?! Эта… пьянь подзаборная? Что они могут знать-то?! Да и кого спрашивать, они тут, кто в уме остался, не живут вовсе!

Хватило пяти минут, чтобы залетные городские гости оказались внутри другой монументальной старинной избы — соседской. Убранство комнаты-горницы было вполне себе современным, хотя и с провинциальным колоритом, помноженным на старые следы благосостояния советских времен. Хозяйка, Мария Матвеевна, оказалась дамой хлебосольной и словоохотливой. И чаем напоила, и много чего поведала. Правда, перед этим строго потребовала Лозинского показать паспорт — кто таков, откуда?! — а уж когда узнала, что перед ней не абы кто, а профессор, рассказывала долго и много. И действительно интересно. Но постепенно Антон помог свернуть ей с пути исторического на путь соседско-сплетнический, перейдя к обсуждению семьи Осокиных. Главное содержимое рассказа, тщательно отфильтрованное от деревенских баек, досужих вымыслов и свежих придумок, он мотал на ус (в данном случае — бороду).

Первое: нехорошая семья.

— Всегда была такая. Десятой дорогой их двор обходить — и то мало будет. Дурная слава была за ними с семидесятых годов, даром что в советское время мало кто верил, но местные-то все знали, что рядом ведьма. Ворожила Есения, как и мать ее, Аксинья, болезни заговаривала, кто просил, да разве только это… Было даже дело, из-за ее приворота перед свадьбой одна девка невесту-то зарезала. Жениха увела, а там собирались свадьбу играть. Ну, отсидела, естественно. Вышла — спилась. Только Есении что, как с гуся вода…

Второе: упадок.

— Как мать умерла, Есения-то, сын ее, Павел Петрович, во все тяжкие ударился. Петровичем-то она его записала в районном ЗАГСе, замуж не выходила, с мужиком жила, Петром этим. Потом умер он. С другим потом жила, имени не знаю, и он на тот свет — не от болезни. С крыши сарая неудачно упал, шею свернул. В этой семье мужики горят, словно свечки — недаром говорят, что с ведьмой жить — на тот свет идтить… А Павел начал пить со смертью матери — да так и не остановился. Ну, разве один он? Есения ему жену нашла, по своему вкусу. Глаз черный, глазливый, сама верткая, как змеища — вроде как, цыганская кровь в ней. Такая же ведьма с виду, хоть на свекровь и не похожая. Сразу спелась с ней. Сначала гладко у них катилось, потом и та за рюмку. Не любили они друг друга, зачем детей родили…

Третье: неожиданное богатство.

— Приехал какой-то, вроде вас, из города. Три дня Павла обхаживал, жену его тоже… А потом уехал, денег им оставил — не мерено! Не знаю, сколько, а только поднялись они. Ремонт, куры с выставки, обновки. Помню, как же, пятнадцать лет назад это было… Павлушка болтал, какую-то монету старинную продал, якобы ценность семейную. Мать, мол, утверждала, что никуда из семьи она уходить не должна, внучке будет в наследство. Жена его не хотела продавать, так дракой дело кончилось. Павел, он что — да какое наследство, пусть лучше деньги будут… Ну, откуда у них ценность, не из дворян, от сохи, как и я, грешная!

Антон встрепенулся. Э, пятнадцать лет назад! Вадька Милухин — вот кто был тот, «из города». Сколько же заплатила Алла за тяжелую монету — и все-таки слухи среди бывших сокурсников были верны. Вадим кому-то проболтался, не иначе.

Четвертое: беспутные.

— Ну, добро прахом пошло, разве у таких удержится?! Жена Павла, Вероника эта, от свекрови перенимала что-то. Кому-то и гадала, и другое делала, скверное. Павла нет уже, схоронили, спиртом отравился метиловым, а жена его тут не живет. С кем, где — не знаю. Вообще. Говорят, что уехала она в психиатрическую клинику, лечиться. Что-то ей начало мерещиться по ночам. После того, как сын старший, по дурной дорожке шедший, от наркотиков умер. Дочка… та умнее оказалась, не пьет, так ведь та еще оторва! Бизнес у нее какой-то. Все торгует, все в разъездах мотается. Дома тут помогала перепродавать коммерсантам каким-то, чуть не посносили старину, чиновники какие-то вмешались, не дали. Не живет она тут, снимает что-то в Невьянске, угол ли, квартирку. Похоже, дом опять продает, теперь свой!

Пятое: возможная продажа дома и визит странной дамы.

— Сама видела. Приезжала дама недавно, неделю назад. Поди, меня старше, а гонору! На такси приехала, такие на автобусах не ездят! Откуда деньги берет, явно ж пенсии не хватит так выглядеть и дома покупать! Внучка-то Есениьна вертелась перед ней, почти что руки целовала, лебезила, чуть не кланялась. В избе они долго пробыли. Где ж там, разве через стены и улицу услышишь, что говорили…

— Так. — Резюмировал услышанное профессор. — Мария Матвеевна, вы нам очень помогли. Не будет ли у вас телефона этой… дочки-внучки? Как ее звать?

— Зинаида.

— Вот-вот, ее. Скажите ей, если можно, что мы… хотим посмотреть дом. Как потенциальные покупатели.

Кажется, перспектива появления новых соседей Марию Матвеевну обрадовала больше, чем визит пожилой дамы на такси (у которой полно гонору, и кур она явно заводить не будет).

— В село хотите, на воздух? — подмигнула бабулька. — А там и дети пойдут. Сейчас многие так делают, в городе что за экология, невозможно нормального родить, здоровенького… А жена твоя казашка, что ли?

— Почти. — Хмуро фыркнула Ману, подарив Антону незабываемый по экспрессии взгляд, так что чуть шляпу не подожгла.

— Это ничего. — Милостиво разрешила соседка. — Приживетесь, примелькаетесь. Здесь всем рады. Номера Зинкиного нет у меня. В администрации спрошу, вам перезвоню обязательно.

Напившись чаю по третьему кругу и откланявшись, Лозинский в сопровождении «казашки» двинулся на ближайшую автобусную остановку — это было проще, чем дожидаться такси, поскольку предстояло преодолеть всего-то девять километров пути до Невьянска. На остановке профессора разобрал такой хохот по поводу определения этнической принадлежности сеньоры Дельгадо, что по шляпе он все-таки получил — правда, в сопровождении ответного смеха сеньоры.

Увы — короткая дорога в Невьянск также оказалась неудачной. Из-за последних двух дней осенних школьных каникул комплекс историко-архитектурного музея Невьянской башни, куда так хотел попасть Лозинский после вороньего сна, оказался закрыт для посещения обычными экскурсантами — все рабочие часы второго и третьего ноября были строго распределены между организованными группами приезжающих в сопровождении учителей школьников. Гости из Екатеринбурга прождали напрасно и вынуждены были отложить визит на завтра — профессор все же представился местным коллегам и заручился обещанием попасть вне записи.

Оставалось ждать. Алла молчала, не ответив даже на звонок Ману.