Глава 16

Мне хотелось закричать. Броситься вслед за Михаилом. Цепляться за него и умолять забрать, спасти, спрятать на своей груди. На мгновение представив, что я одна, что от меня не зависит никто, что я вольна бежать за мужчиной, следуя мощному импульсу внутри. Плевать, что он не обещает ничего конкретного в будущем, плевать, что его совсем не знаю как человека, плевать на все. За Михаилом хотелось бежать, не задаваясь никакими вопросами, отбросив все страхи и разумные сомнения. Лишь бы за ним, лишь бы не терять из виду его широкую спину, что мне почудилась самой надежной стеной, способной заслонить от всего. Почудилась. Да. Так бывает, когда ты в отчаянии. Тот самый эффект тонущего человека, что в черной панике готов цепляться за кого угодно, не осознавая, что способен утянуть за собой на дно. Я осознавала. И то, что Михаилу могу принести огромные проблемы, и что я не одна, и даже хотеть малодушно спасения только для себя нельзя. Нельзя.

Я тряхнула головой, приказывая прекратить безумным мыслям метаться хаотично в голове. Велела себе собраться. Но только затрещал дверной звонок, и я с места сорвалась, прошептав «Миша!» И замерла, уже взявшись за замок.

Да как же так! Я только что же… Все — значит все, Лена! Велела уйти ему, приказала прекратить себе, но метнулась, как птица подстреленная. Почему? Да потому что я хочу, чтобы Миша смог, чтобы понял, чтобы забрал отсюда нас с Федькой, чтобы придумал, помог родителям. Чтобы сотворил для меня чудо. Что же я за недоразумение, сижу, спряталась в домике и жду спасителя. Тоже мне, принцесса в башне. Сама в башне, спаси меня герой, да еще и полкоролевства в придачу. Не получи. А спаси.

Глянула в глазок и тут же отшатнулась. Георгий. С букетом. На самом деле его появления я даже ожидала. Ну как-то очень внезапно образовалась у Сергея эта поездка с братвой в Астрахань. Якобы срочно понадобилось сопроводить большую партию браконьерской черной икры. Я передернулась. Раньше муж меня не посвящал ни в какие подробности их, так сказать, трудовой деятельности. Теперь скрывать хоть что-то перестал, не выходил, когда говорил по телефону по делам, голоса не понижал. А я себя от этого чувствовала что та жертва похищения, осознающая, что если от нее не прячут лица, то выхода отсюда уже не будет. Живьем уж точно. Но я сдаваться не собиралась. Нет, воевать с Сергеем мне не по силам. Но я что-нибудь придумаю. Потерплю, подожду, посовещаюсь с родителями, денег соберу сколько смогу. Пусть не сразу, но лазейка будет. Кто он такой, муж мой? Какой-то, прости господи, бандюк средней руки местного розлива. Он не всесильный! Нет! Нельзя об этом забывать из-за страха. Ведь до появления Михаила я почти себе уже позволила отчаяться и смириться. Его же пусть и недолгое присутствие рядом будто что-то мобилизовало внутри, напомнив, что жизнь не ограничена стенами квартиры, что уже стала клеткой, болью, в которую обратилась такая сильная когда-то любовь, временем здесь и сейчас. В ней есть свобода, есть радость, есть наслаждение настолько сильное, что и разум пока его внутри не уложит никак. Может, Михаилу я и не была нужна ни для чего, кроме секса, но он вдруг стал для меня живой водой. И за это низкий ему поклон, даже если больше никогда не увидимся и роль настоящего спасителя — это не для него.

— Лена, открой, это Георгий! — раздалось повелительное из-за двери одновременно с новым продолжительным звонком, явно намекающим на раздражение визитера.

Он мог меня услышать? Я была тихой. Или заметил тень, мелькнувшую в глазке? А может, все гораздо примитивнее и гаже? Сван точно знает, что сделал со мной Сергей и в каком я могу быть состоянии, он же услал его в эту поездку и вот тут как тут. Учитывая его уже вслух заявленный интерес ко мне, якобы случайное свидетельство измены мужа, это был бы вполне себе логичный следующий ход. Вот ведь… У Лены Крупениной еще какую-то неделю назад и мысли столь циничной о ком-то появится не могло, наверное. Но мои розовые очки разбили стеклами вовнутрь, и я уже не та Лена. И если уж руководствоваться той самой холодной циничной логикой, то мне стоит открыть дверь, впустить его и принять-таки предложение о переезде. Ведь, в отличие от Михаила, Сван сразу озвучил, что Федьку мы заберем и он готов позаботиться о его будущем. И вот уж кому злобствования моего мужа и его дружков не грозят. Только я больше не верю в щедро проливаемые на меня радужные перспективы и знаю, что все блага, каждое из них, придется отработать. И не факт, что попасть в лапы такого паука, как Сван, не в сотни раз фатальнее, чем искать выход из брака-тюрьмы с бешеным, но, будем говорить честно, довольно недалеким Сергеем. Не говоря уже о том, что меня буквально передергивает от мысли, что Георгий меня еще когда-либо коснется.

Я посмотрела в собственные глаза в отражении зеркала в прихожей, даже не вздрогнув от очередного раздражающе долгого звонка.

«Куда вы, близорукие смотрели, а?» — вопросила, рассматривая свои чрезмерно расширившиеся зрачки. Недалекий, жестокий, жадный, не способный на сочувствие и любовь. Вот какой мой муж, но я столько лет этого не видела в упор. Он так притворялся, таился, или я удовольствовалась лишь поверхностными взглядами, трусливо не заглядывая глубже. Больше нет смысла в этом разбираться.

— Лена, я знаю, что ты дома, — не унимался Сван. — Открой мне, голубка. Не бойся меня, я пришел помочь. Тебе нельзя оставаться, будет только хуже.

А я знаю. Надо же, практически слово в слово повторил сказанное Михаилом, а какой разный смысл мне слышится за этим. У Корнилова — это желание помочь, забота, вот уж какая есть. У Георгия же это угроза. Обещание, что непременно хуже и будет, если не будет по его. И от первого я отказалась. И от второго отказываюсь. Но опять же с насколько же разными эмоциями. Пропасть между ними.

Выпрямив спину и вздернув непримиримо подбородок, я дошла до комнаты сына, убедилась, что спит, поплотнее закрыла его дверь, наплевав уже на стук и уговоры открыть. Вернулась в спальню, забралась в постель и зарылась лицом в белье, что еще хранило аромат Михаила и нашего секса. Хотела поменять? Не к спеху. И визитеров с меня на сегодня уже хватит. Чего только стоило явление Оксаны Рубцовой с работы. Знала бы, что ее, бедолагу, так трясти начнет, и открывать бы не стала. Не ожидала ее прихода, но не выставлять же уже было. Предложила чаю, а она так и просидела безмолвно на кухне, пялясь на меня огромными глазищами, будто призрак увидала, и все под столом пальцы тонкие растирала. Только уже на выходе спросила почему-то шепотом: «Лена, как помочь?» А я отчего-то раскисла, носом захлюпала и вывалила ей, что пока нет выхода. Не вижу его. Что страшно, не так за себя, как за Федьку. Что видел, что понимает все, что его защитить от этого не в силах. Он, бедненький, и слег от всего этого. Температура уже два дня, но молчит. Не плачет, не капризничает, ни о чем меня не просит. Почти не кушает, не смотрит на игрушки любимые, спит или сидит на кровати, в окошко смотрит. А мне от этого сердце кто как тупым ножом кромсает. Гадкая мать, хуже нет, раз не знаю что сделать. И каждый раз, как смотрю на сына, с ужасом спрашиваю себя, кого выберу, если совсем уж туго станет. Его, забрать, сбежать сломя голову, наплевав на обещанные кары, или родителей, которым таким приговор почти сто процентов подпишу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Я знаю что делать, — глянула девушка как-то пугающе странно, словно сквозь меня, и ушла, а я испугалась теперь еще и за нее и принялась корить себя за болтливость, пока не ворвался Михаил и не вышиб все из головы.

Стук и звон наконец прекратились, и я, вдохнув последний раз, не запрещая себе наслаждаться, встала и пошла на кухню. Хватит сидеть сгорбленной, испуганной мышью, охая и лелея все больные места. Хоть что-то да от меня зависит. Я на скорую руку напекла Федькиных любимых печенек, разложила диван в зале, достала наши игры, поставила в видик кассету с его любимыми мультиками.

— Вставай, воробушек, я приготовила вкусняшку, — стала будить сына и не позволила себе потерять улыбку, когда, едва открыв глаза, он испуганно глянул мне за спину. — Пойдем, малыш, будем как всегда в выходные смотреть мультики и трескать печеньки с молоком.

— А папа не заругает? — обнял он меня за шею, когда я подхватила его с кровати.

— Его нет, и мы ему не скажем.

Да, вот она моя новая реальность. Я, всегда учившая своего сына и чужих детей быть честными, теперь прошу его научиться скрывать и лгать. Прошу молчаливо смириться с существующим положением вещей, в котором нам предстоит какое-то время существовать в двух разных измерениях: когда его отца нет дома и когда он тут. Возможно, это неправильно и только будет путать моего воробушка, но ведь нельзя, чтобы в его возрасте существование вмиг стало тягостным адом без всякого просвета. Буду принимать на себя все, если Сергей начнет психовать по поводу того, что я Федьку якобы балую и ращу чуть ли не капризной девчонкой.

Мы провели остаток этого дня и следующий так, словно все было у нас по-прежнему. Готовили вместе, распевая песни из мультиков, играли, азартно жульничая с кубиками и ходами, утром пошли в парк, и я не стала и пытаться замазывать свои синяки. Плевала я. Они не моя вина. Не мне их и стыдиться.

— Ах ты, Ленка, глаза твои бесстыжие, чего выперлась позориться? — свекровь встретила меня злобным шипением, стоило нам только переступить порог квартиры, вернувшись с прогулки. — Да как тебе не стыдно только шастать на людях, рожей подбитой светить?!

— Воробушек, а ну иди к себе и дверку закрой, — велела я, чувствуя мгновенный прилив холодной ярости и внезапное, словно ослепительная вспышка, озарение. Хватит. Я больше не буду терпеть. — А мне стыдиться нечего.

— Да как нечего! Мужа как только не позоришь, гадина! Мало, что ходит она, нате, глядите, такой-сякой Сергей у меня, так еще и не успел он за порог, а к ней мужики хороводами! Букеты тащут, в дверь ломятся! Думаешь, люди кругом без глаз?

— Думаю, что желаю знать цель вашего визита на этот раз, а так же как тебе, ведьма старая, в голову пришло ребенка мне снотворным подтравливать, — отчеканила я, подступив к ней ближе и испытывая желание сейчас сотворить нечто весьма далекое от цивилизованного. Плевать, что меня изводила годами, еще сто лет терпела бы, хамить старшим не приучена, но за Федьку я ее порву. И сейчас я уже не та избитая и униженная в первый момент Лена, что смолчала просто от общего шока.

— Чё несешь-то, дура? — мгновенно насторожилась свекровь.

— Он мне все рассказал про горькую водичку!

— Чё выдумываешь? Наврал все малой! Соображает будто…

— Мой сын — маленький ребенок и выдумать подобное ему бы и в голову не пришло, и я видела, в каком он был состоянии! Он ребенок, внук твой, как же ты только посмела!

— Чего горлом берешь меня?! Ишь, голос прорезался! И зенками наглючими чего это зыркаешь на меня? Обнаглела вкрай? Так я Сереже все расскажу, как вернется, и он тебя живо…

— Ключи от моей квартиры! — рявкнула я, протягивая руку.

— Да какая она твоя! — заплевалась злостью пожилая женщина. — Это сына моего! Ходила, когда хочу, и ходить бу…

— Ключи! Живо! — уже не прячась, сжала кулаки, наступая на нее и тесня к двери.

— Ах ты дрянь! — взвизгнула свекровь и буквально швырнула мне в грудь связкой. — Ну погоди, ты еще слезами-то кровавыми умоешься! А я защищала еще ее! Тварь неблагодарная!

Ну да, стоять и смотреть, как твой сын руки распускает, и советовать «только не по лицу» — это у нас теперь «защищать» называется.

— А теперь уходите, и видеть я вас больше здесь не хочу. Рядом с моим сыном вас уж точно больше не будет.

— Ах ты…

— Вон!!

Дверь хлопнула, хотя визги и угрозы Светланы Николаевны еще были слышны какое-то время. Очевидно, она решила нажаловаться на меня кому-то по соседству. Видимо, тому, кто и снабдил ее любезно сведениями о визитах ко мне.

Да плевала я! Сергей взбесится? Да пусть себе! В том, что касается Федьки, я больше не уступлю. Пусть хоть убивает. А в остальном…

Я приложила руку к барабанящему сердцу. Вот это я… Лена, девочка очкастая, заучка, тихоня и терпилка, языком мужа и его дружков. Голос сроду не повышавшая, ребенок из интеллигентной семьи, это я сейчас была готова с кулаками… Ого! Это как же я так? Я в себе и не подозревала такого. Впрочем, как показали последние дни, я об очень-очень многом в себе не подозревала.

Ясно, что по возвращении мужа меня ждет нечто ужасное, зная его характер. И что же, стану сидеть и ждать? Сама да, но Федьку еще раз через такое не проведу.

Натянув улыбку, я вошла в комнату сына.

— Малыш, помнишь тетю Марину? — спросила его, настороженно глядящего на меня.

— Это у которой эта противная рыжая Надька-задавака дочка? — нахмурился он.

— Да, они самые. Помнишь, говорила, что они нас в гости звали давно уже? Хочешь поехать?

У меня есть личные сбережения и на содержание Федьки, если все плохо-плохо, хватит на какое-то время. А Марина — чудный человек, моя единственная, по сути, подруга, с которой я второй год, к сожалению, не общалась почти. Потому что «все разведенки — шалавы озабоченные и не хер тебе с ней рядом тереться».

— Ма, папа завтра вернется. Нельзя нам. — Господи, мой воробушек смотрел на меня совсем по-взрослому.

— Нам нет, а тебе можно.

— Ма, а если он тебя опять обижать станет? — Как Федька ни старался держаться, слезы потекли по его щекам.

Конечно станет, но тебе этого не надо видеть и слышать.

— Нет! Нет-нет-нет, что ты! Мы с ним поговорим, как раньше, и больше не станем ссориться.

Я не буду ссориться. Я буду за себя драться. За нас, малыш.

— Поехали, а?