Глава 3

Выходные наступили. У ворот охрана просто посмотрела на жетон и открыла ворота. Створки бесшумно разошлись. В учебную неделю для выхода в город требовался пропуск, но в выходные можно было хоть сутками не возвращаться.

Я был в повседневной форме, без эполет и парадных знаков. Только «1|А» на плече — даже жетон снял. Чем меньше бросался в городе в глаза, тем лучше. А форма академии, хотя и была приметной, без опознавательных знаков мало отличалась от просто пошитой по военному стилю.

Вирра оставил в лесопарке. У него там уже были свои тропы и, похоже, собственный лесничий с сухим мясом в кармане. В центр Вязьмы ему соваться было незачем, тем более что я шел исключительно по «личным» делам.

До центра доехал на рейсовом экипаже, а дальше пошел пешком. Чем больше буду ходить ногами, тем лучше узнаю город. И очень быстро я понял один простой факт.

Вязьма была огромна.

Она тянулась в стороны так, что с любого перекрестка не видно было ни конца, ни края. Дома в четыре, пять, шесть этажей, с гранитными цоколями, лепниной, витринами, с латунными ручками на дубовых дверях.

Между многими домами — крытые переходы на уровне третьих и пятых этажей, обнесенные коваными перилами. На площадях, на высоких постаментах — статуи. Имперские маршалы. Великие Маги. Один раз — император, узнаваемый по короне на голове.

По мостовой катились экипажи. Конных я насчитал что-то около двадцати штук за все время прогулки. В основном встречались духовные. Они ехали мимо с низким гулом, оставляя за собой запах нагретого металла.

Прохожие были очень разные. Офицеры в форме. Дамы в дорогих платьях. Купцы с охраной. Мелкие чиновники в сюртуках. Рабочие, идущие с ночной смены. Гимназисты — в собственной форме, не нашей. Я шел и считал: шесть разных форм в одном квартале.

Вязьма меня уже не душила, как в первую ночь, когда я сюда приехал. Но и своей не стала. Мы с ней присматривались друг к другу — внимательно, пока без выводов.

Имперский банк занимал почти целый квартал.

Здание стояло глыбой из серого гранита — низкое по этажам, но широкое, с тяжелой крышей, с колоннами у входа, с гербом империи над порталом. На гранитных ступенях стояла пара охранников в темной форме, с короткими мечами и жетонами на груди. Не для красоты — по стойке было видно.

Я поднялся по ступеням. Один из охранников скользнул взглядом по форме с «1|А» и ничего не сказал.

Внутри оказался высокий зал с мраморным полом, рядом стоек за латунными решетками. За каждой сидел клерк. Над стойками — латунные таблички: «Индивидуальные счета», «Корпоративные счета», «Вклады», «Индивидуальные ячейки». Гул голосов звучал приглушенно, будто сверху кто-то накрыл его тяжелым ковром. Так, наверное, и должно было быть в банке.

Я подошел к стойке «Индивидуальные ячейки». У нее как раз никого не было.

За стойкой сидел худой мужчина лет сорока, в идеально белой рубашке, черном галстуке и в тонких очках в латунной оправе. Он поднял голову, увидел мой жетон.

— Чем могу быть полезен, студент?

— Доступ к ячейке, — сказал я ровно. — Ячейка оформлена не на мое имя. На имя Федора Семеновича Ясенева.

Он задержал на мне взгляд на долю секунды, не больше. Потом взял перо, открыл журнал.

— Тогда слушаю пароль.

Я произнес медленно, по слову — так, как заучил когда-то в кабинете Червина:

— Семь старых синих столяров спрятали самогон, суки.

Перо секунду висело над страницей. Думаю, он смеялся про себя. Потом моргнул, поправил очки, записал пароль. Потом достал небольшую бумажку и написал еще раз. Затем постучал по дверце своей конторки. Вскоре она открылась, и прибежал мальчик-служка.

Клерк передал ему бумажку, мальчишка убежал.

— Подождите, пожалуйста.

Через несколько минут служка вернулся не один.

Рядом шел мужчина постарше клерка — ближе к пятидесяти, тяжелый, с крупным лицом и короткой седой бородой. На нем был черный мундир банка с серебряной нашивкой на воротнике. Он подошел к стойке, посмотрел на меня спокойно, без лишнего любопытства.

— Прошу следовать за мной.

Голос звучал низко, без эмоций. Я кивнул. Он приподнял дверцу в решетке, пропустил меня за стойку. Короткий коридор за ней был облицован светлым камнем, двери тянулись по обеим сторонам. И заканчивался грузовым лифтом с железной решеткой.

Когда мы вошли, он потянул за рычаг и кабина мягко двинулась вниз.

Спускались долго. Почти три минуты. Даже с учетом того, что лифт полз очень медленно, это явно было глубоко. Когда двери разошлись, воздух стал плотнее.

Новый коридор оказался длинным, прямым, с двумя поворотами. Стены, пол, потолок облицованы светлым полированным камнем. Освещение лилось мягко, с легким сизым оттенком. Каждые три-четыре метра располагались бронированные двери. С обеих сторон.

Тишина стояла такая, что я слышал, как бьется в висках кровь.

Я тихо включил духовное зрение. На секунду-две.

Стены светились. Были пронизаны плотной, ровной, перекрестной сеткой магических контуров. Не один, не два — десятки, наложенные друг на друга слоями, в которых мое зрение почти тонуло. Защитные построения. Огромное их количество.

Банк? Как же! Крепость, в которой держат деньги.

Свернули раз. Потом еще. Наконец, провожатый остановился у одной из дверей, достал из внутреннего кармана мундира небольшой латунный ключ на цепочке, сверился с маленькой, засаленной от частого листания книжечкой и вставил ключ в скважину. Замок щелкнул мягко, солидно.

Он толкнул дверь.

За ней оказалась небольшая комната. Квадратная, метров пять на пять. Стол со стулом у одной стены. Лампа на столе со спокойным желтым светом. У другой стены — ряд выдвижных индивидуальных ячеек с маленькими латунными номерами на дверцах. Семнадцатая — в третьем ряду снизу, слева.

— Ваша ячейка, — сказал он, указав пальцем. — Внешний замок открою я, внутренний — вы. Если что-то понадобится, позвоните в колокольчик у двери. И можете не торопиться.

Он подошел к ячейке, приложил свой ключ к скважине на дверце, повернул. Легкий двойной щелчок. Отступил на шаг, наклонил голову.

— Я выйду.

Дверь за ним закрылась плавно, без стука. Шаги тихо удалились по коридору. Замок снаружи остался в рабочем режиме — отсюда я мог уйти, когда захочу.

Я остался один. Без Вирра, без Пудова. Без людей, которые знали меня под тем или иным именем. Только комната, ячейка номер семнадцать и то, что Федор Семенович Ясенев оставил на мое имя много лет назад.

Подошел к ячейке. Достал из внутреннего кармана ключ.

Тот самый. Из темного, почти черного металла, без украшений, с ровной цифрой «17» на плоской головке. Ключ, который провел меня через Мильск, Морозовск, Шуйск и, наконец, довел в Вязьму.

Вставил его в скважину, провернул. Дверца чуть сдвинулась ко мне сама, как будто внутри стояла мягкая пружина. Я потянул ее на себя.

Внутри, на тонкой подставке, стоял ящичек. Средних размеров, обитый черной, потертой по краям кожей. Больше в ячейке ничего не было.

Я взял его в обе руки, поняв что он на деле тяжелее, чем выглядел. Перенес на стол и сел на стул.

Несколько секунд смотрел на ящичек под желтым светом лампы. По периметру старой кожи шла тонкая ровная строчка. Крышка откинулась без усилия — внутри лежали всего три предмета.

Сверху лежал сложенный вдвое лист бумаги, с выбеленными от времени краями. Под ним — тонкая плоская коробочка, обитая той же темной кожей, с латунной петелькой. В самом низу — массивный кожаный мешочек с крупными, почти грубыми стежками по швам, затянутый сыромятной тесемкой.

Федор Семенович разложил все аккуратно, по порядку. Рассчитывал на человека, который придет сюда однажды и будет открывать все по очереди. Значит, сначала — прочитать.

Бумага письма была плотной, тяжелой. Развернул его осторожно, чтобы не повредить. Почерк я узнал с первого слова.

Тот же ровный, уверенный, без росчерков, с длинными «р» и аккуратными, почти школьными «а». Каждая буква стояла на своем месте, как если бы человек знал: тот, кто будет это читать, будет читать медленно.

«Саша», — начиналось письмо.

Просто по имени.

«Если ты читаешь это, значит, добрался до Вязьмы. Уверен, сделать это было непросто. И этого мне довольно, чтобы считать: ты имеешь право знать правду. Уж не обессудь за слог — писать красиво меня никто не учил, а врать на бумаге я умею хуже, чем в лицо».

Я сделал короткий вдох и пошел дальше, уже не отрываясь.

Федор Семенович писал без предисловий, без извинений за долгое молчание. Он знал, что я буду читать один, в тишине, со временем на обдумывание. И давал мне это время.

Род Ясеневых, писал он, никогда не был провинциальной фамилией. Не в пределах Смоленск-2. Не в пределах ее солнечной системы. «Ясеневы были одними из столпов Российской Галактической Империи».

Я остановился на этой строчке. Перечитал один раз, потом второй.

«Галактической Империи».

Пальцы, державшие бумагу, мелко дрогнули — я заметил это раньше, чем осознал. В груди что-то тяжелое провернулось, легло по-другому. Я опустил лист на стол, потому что руки вдруг стали ненадежными.

Встал, сделал два шага до стены, развернулся — два шага обратно. Снова сел.

Всегда в разговорах была просто «Российская Империя». Я слышал такую формулировку один раз — очень давно, обрывком, от Звездного. Теперь это лежало передо мной на бумаге. И преданием оно больше не было.

Я снова взял лист и пошел читать дальше, чем был род. Руки уже не дрожали.

«Не стану мерить их силу словами, которые все равно ничего тебе сейчас не скажут, — писал Федор Семенович о сильнейших Практиках рода. — Скажу одно, и запомни как следует: любой из старших Ясеневых, будь на то нужда, мог стереть всю жизнь на такой планете, как наш Смоленск-2. Не хвастаю. Констатирую, чтобы ты понимал, из какого ты теста».

Пятый Круг? Девятый Круг? Эфирная Сфера? Это все вдруг показалось таким смехотворным, таким малым и жалким. Я принялся читать дальше, и под ребрами ровно, мягко пульсировало что-то теплое и тяжелое. Имя этому чувству я искать не стал, просто читал.

Причину падения рода Федор Семенович описывал так, как говорят о давней общей беде. Без горечи, просто — как это было.

Практики в среднем были сильнее Магов в бою. Но главным, писал он, было другое: Практики жили заметно дольше. Годы и столетия копились в одних и тех же людях, и они не успевали уйти на тот свет до того, как им вырастет ровня.

В итоге количество могущественных мастеров в родах росло несравнимо быстрее, чем в родах Магов, даже при том что вырастить Практика было куда сложнее и дороже, чем Мага сходной силы. И Имперскому правительству, и крупным магическим родам это в какой-то момент перестало нравиться.

В открытую войну, однако, никто сразу не бросился. Начали с политического давления — должности, привилегии, доступы. Потом через имперскую военную службу представителей родов Практиков начали отправлять на самые опасные миссии, с которых мало кто возвращался.

Со временем, писал Федор Семенович, потери стали перевешивать прирост новых сил. Рода пошли вниз — медленно, как старый лес, в котором год за годом спиливают верхушки.

И когда они ослабли достаточно, последовали прямые удары. Ясеневы и другие крупные клановые структуры Практиков были атакованы напрямую. А чтобы узаконить эту атаку, Практиков оклеветали безумцами и убийцами и объявили вне закона по всей империи.

Я дошел до конца одной стороны листа и поднял глаза от письма.

Федор Семенович в этих строках повторял то, что я и так прекрасно знал. Я был вне закона по крови — с рождения. Вот только масштаб этого знания вдруг вырос… Во сколько? В сотни? В тысячи раз?

Я перевернул лист.

«Может статься, — писал Федор Семенович, — в разных углах Империи еще живут отдельные носители крови Ясеневых. Боковые ветви. Дети беглецов. Потомки тех, кто вовремя отрекся от фамилии и исчез. Наверняка есть такие люди из других родов Практиков. Подтвердить не могу и опровергнуть не берусь: слишком велика Империя. Но из главной ветви, из прямой линии рода Ясеневых, остался только ты».

Строка на секунду расплылась. Я моргнул и она встала на место.

«Понимаю, как это может звучать для молодого человека, который вырос в деревне под Мильском. Но я бы ничего этого тебе не писал, если бы не верил, что ты унесешь эту правду и не сломаешься под ней».

Следующая часть письма была более практической.

«Если когда-нибудь покинешь Смоленск-2 — а я полагаю, рано или поздно так и выйдет, — тебе надо побывать в системе Орел-Мирный. На четвертой ее планете, Орел-Мирный-4, находилась штаб-квартира рода. Обещать, что там хоть что-то уцелело, не стану: после погрома прошло много лет, и кто туда добирался, я не ведаю. Но если в этой империи где-то еще лежат родовые хранилища, наследия, инструменты, книги, ждущие наследника, — то только там».

Я прочел название дважды, не шевеля губами. Орел-Мирный-4. Название места, где я никогда не был и куда при этом лежала дорога. Пока настолько далекая, что даже смешно было всерьез ее обдумывать. Пока.

Завершение письма было коротким.

Федор Семенович писал, что сам уже ничем мне больше не поможет. Что-то, что мог, он сделал при жизни — сохранил ключ, сохранил ячейку, сохранил то, что лежит сейчас под этим листком.

Последняя строка стояла чуть ниже основного текста, с отступом — как прощание на памятнике.

«Удачи, молодой господин».

Я просидел минуту с листком в руках.

«Молодой господин». Во всем письме он говорил со мной как старый знакомый с младшим — сухо, по делу, на «ты». А в последней строке, как слуга старого дома, поклонился тому, кем я был на самом деле.

Аккуратно сложил письмо по старым сгибам. Провел ребром ладони по каждой складке, чтобы лист лег ровно, без заломов. Открыл внутренний карман кителя, вложил в него письмо и застегнул.

Теперь дальше. Плоская коробочка. Внутри, на подушечке темного бархата, лежал кулон на тонкой, но плотной цепочке. С крупную монету по диаметру, но толще. Металл белый — серебряный или какой-то сплав, я в таких тонкостях не разбирался.

На лицевой стороне был выгравирован ясень.

Дерево стояло во весь кружок. Тяжелая раскидистая крона, длинный ровный ствол, мощные корни, уходящие за кромку гравировки, будто дереву не хватало места. Каждая веточка прорисована отдельно, каждый пучок листвы — не общим штрихом, а множеством мелких точек. Работа была настолько тонкой, что я невольно залюбовался.

Подержал его на ладони несколько секунд. Герб рода — сомнений не было.

Надевать его не стал, разумеется. Не здесь и не сейчас. Хотя в Вязьме вряд ли хоть кто-то знал про Ясеневых, все равно не стоило. Я закрыл коробочку, убрал также, во внутренний карман.

Наконец последнее.

Мешочек я взял обеими руками. Тяжелый. Заметно тяжелее, чем выглядел. Провел пальцами по боку, ощупал. Внутри что-то перекатывалось. На всякий случай активировал духовное зрение — ничего.

Развязал тесемку, и горловина разошлась. Я наклонил мешок, чтобы свет лампы упал в глубину. Оттуда что-то блеснуло. Высыпал содержимое на ладонь.

Первым выкатился небольшой, чуть теплый камушек с лесной орех размером. Серо-коричневый, со слабым внутренним свечением — таким, какое бывает у углей, которые уже не горят, но еще не остыли.

Я узнал его сразу. Такие Пудов принес мне в Шуйске, три штуки в обмен на сто тридцать семь тысяч. Низший камень Духа. Таких было около тридцати.

Были тут и камни потяжелее и побольше — с грецкий орех. Энергии в них было в несколько раз больше, а сама она была плотнее и гуще. Малые камни Духа. Пять.

Но воздух в комнате сгустился и слегка задрожал от энергии не из-за них. Я на секунду задержал дыхание, взяв двумя пальцами с ладони овальный, гладкий, размером с детский кулачок, молочно-белый, с изумрудными прослойками…

Средний камень Духа. Не могло быть никаких сомнений. Я успел прочитать про них в учебнике по биологии, ради интереса забравшись сразу ближе к концу. Сила Зверя Среднего Камня Духа соответствовала Магу шестого-седьмого круга. Такой, наверное, смог бы разнести всю Академию и не поморщиться.

Я поспешно засунул его обратно в мешочек, вместе с остальными. Затянул горловину туго, два раза обернув тесемку вокруг узла. Прислушался, но в коридоре за дверью царила тишина.

Пару следующих минут сидел на стуле с затянутым мешочком на коленях и считал.

Если Низший камень стоил около сорока пяти тысяч, то Малый, более ценный и редкий, превышающий по объему энергии в несколько раз, должен был стоить не меньше полумиллиона. А Средний явно не меньше пяти, а то и десяти.

О такой сумме я не то что не думал, что когда-нибудь буду держать ее в руках, но в принципе никогда не думал даже в формате «А вот что бы было, будь у меня очень-очень-очень много денег?»

Правда, тратить эти камни хоть на что-то я не собирался. Для меня это был не финансовый ресурс, а инструмент для прорывов. Федор Семенович положил это сюда именно для того, чтобы я мог не беспокоиться о тратах и сосредоточиться на развитии настолько быстром, насколько это вообще будет возможно.

Я запихнул мешочек во внутренний карман кителя. Снаружи не было видно никакого Духа. Мешочек, который сам по себе тоже наверняка стоит не одну тысячу, глушил все. Хорошо.

Задвинув ящичек в ячейку, закрыл дверцу, повернул свой ключ. Внутренний замок щелкнул мягко. Ключ убрал в карман брюк. Подошел к двери, взялся за ручку, приостановился.

Прежде чем выйти продышался: вдох, выдох.

Сотрудник ждал в коридоре у лифта, сложив руки за спиной. Увидев меня, коротко кивнул, зашел в комнатку, к ячейке, и закрыл свой замок. Еще один кивок.

— Прошу за мной.

Попрощавшись с работниками, я вышел на гранитные ступени банка.

Солнце ударило в лицо. Воздух улицы после подземной стерильности показался каким-то особенно живым — с пылью, с запахами города. По ступеням вниз и вверх шли люди, и никто не смотрел в мою сторону.

Стоя на верхней ступени, я секунд пять смотрел на улицу, людей и экипажи, но ни одного из них не видел. В голове крутилось одно слово. Ясенев. Ясенев. Ясенев. Под кителем лежали имя рода, его герб и его наследие для меня.

Я просто не мог позволить себе бездарно потратить то, что получил, или попасться на этом.

Еще раз глубоко вздохнув, сошел по ступеням и пошел вниз по улице. Следующий вопрос на повестке дня — книга «Практика Жизни» и ее таинственный автор.