Глава 4

Типография «Прогрессъ». Название я помнил по выходным данным той самой книги, которую Тимофей Игнатьевич посоветовал мне в Мильске. «Практика жизни»: тираж — тысяча экземпляров, автор — Петр Симонов. Все, что там было спрятано от обычного читателя, я уже вычитал, но меня интересовал сам автор.

Адрес типографии достать не составило труда. По городу было разбросано много справочных ларьков — оставалось только узнать маршрут и не заблудиться. От банка пешком было минут сорок.

По дороге я особо ничего не обдумывал. Ну, целенаправленно. Просто шел, смотрел на дома, экипажи, вывески. Последний из главной ветви. Галактическая Империя. Орел-Мирный-4. Несколько миллионов рублей в камнях. Мысли приходили по одной, не складываясь в систему, и я не торопил их. Пусть ложатся.

Типография нашлась именно там, где значилась в справочнике. Двухэтажный кирпичный дом в переулке, с темно-зеленой железной вывеской «ПРОГРЕССЪ» над дверью.

Два узких окошка на первом этаже и ряд таких же на втором. Запах шел по улице еще метров за двадцать: краска, свежая бумага, клей, поверх всего — тонкий сладковатый след машинного масла.

Приемная оказалась небольшой, с конторкой, за которой сидел парень лет двадцати. Худой, с чернильными пальцами, с уставшим лицом человека, который уже несколько часов делает одно и то же. За его спиной на стене висел календарь с портретом какого-то известного модного писателя, но я забыл имя. На столе — стопка бланков, чернильница, раскрытый журнал.

Он поднял на меня глаза, скользнул по форме, по «1|А» на плече. Лицо стало вежливее, но не сильно.

— Слушаю, студент.

— Мне нужна одна справка. — Я говорил ровно, без нажима. — Книга, изданная у вас. Редкая. Хотел узнать автора, есть ли адрес.

Он сощурился.

— Есть основания?

— Любопытство, — я выдержал секунду, — и благодарность за хлопоты.

Я выложил на конторку несколько сложенных некрупных купюр. Ровно столько, чтобы человек в его положении счел это не взяткой, а компенсацией за время. Секретарь скосил глаза на бумажки, потом на меня. Что-то в его лице едва заметно расслабилось.

— Что за книга?

— «Практика жизни», автор Петр Симонов. Тираж — тысяча. Год — тысяча первый.

Он кивнул, ничем не показывая, говорит ему что-то это название или нет, сгреб купюры быстрым жестом и встал.

— Подождите.

Ушел в дверь в глубине приемной. Я остался у конторки — смотрел на календарь. Из глубины здания доносился глухой и ритмичный, как сердце, стук печатного станка. Три удара, пауза. Три удара, пауза.

Секретарь вернулся минут через десять. В руках у него была небольшая желтая карточка с записями в две колонки.

— Автор — Петр Симонов. — Он щурился над ровными строчками. — Заказ частный, напрямую от автора. Адрес — в Вязьме.

Он повернул карточку ко мне.

Я прочитал адрес и повторил его про себя: улица, дом, этаж и номер квартиры. Потом кивнул, поблагодарил и вышел.

Дом Симонова стоял в жилом квартале средней руки, в часе ходьбы от центра. Пять этажей, обложен серым камнем, с высокими, узкими окнами и чугунной оградой вокруг двора. Двор простой, мощеный, с колодцем и хозяйственными постройками в углу. У стены на лавочке сидела сухонькая старушка — грела спину на солнце.

Я зашел в подъезд, начав подниматься по широкой лестнице, мраморные ступени которой были истерты посередине до легких впадин. На втором этаже в одной из квартир плакал младенец. На третьем, за деревянной дверью, с выбитым на латунной пластине номером, была моя цель. Я постучал — три коротких уважительных стука.

Дверь приоткрылась.

За ней стояла молодая женщина в переднике, с годовалым ребенком на руках. Ребенок сонно посмотрел на меня и снова уткнулся матери в плечо.

— Добрый день, — вежливо поздоровался я. — Я ищу человека, Петра Симонова. Знаете такого? По моей информации это — его адрес.

Она нахмурилась.

— Симонов? У нас? Нет такого. — Она обернулась и позвала в глубину: — Миш, ты не знаешь такого, Симонова?

В прихожую вышел мужчина в фартуке и с полотенцем в руке, пахнущий луком и горячим маслом. Посмотрел на меня, потом на жену.

— Не, — пожал он плечами. — Но мы тут сравнительно недолго живем, четыре года. А до того… не знаю.

— А у кого можно узнать о прошлых жильцах?

— Да у управдома во дворе, — он махнул полотенцем в сторону лестницы. — В пристройке. Степаныч его зовут.

— Спасибо.

Я кивнул, попрощался, и дверь аккуратно закрылась. Пошел вниз.

Конторка Степаныча действительно располагалась во дворе, в приземистой пристройке темного кирпича, с узким окошком и крепкой железной дверью. Внутри — стол, лампа, пара шкафов с папками, вешалка с форменным пиджаком.

За столом сидел сам Степаныч. Лет шестидесяти, коренастый, с короткой, аккуратно подстриженной седой бородой. Лицо уставшее, но внимательное.

— Слушаю вас, молодой человек.

— Я ищу прежнего жильца. Петр Симонов, с третьего этажа.

Он неторопливо положил перо в чернильницу. Посмотрел на меня сквозь очки в металлической оправе. Увидел форму, но выражения лица не поменял.

— И что?

— Читал его книгу. Хотел бы поговорить с автором.

Он чуть приподнял уголок рта.

— Книгу? Он писателем был? Не знал.

Пауза, говорящая: «То, что я его знаю, не значит, что что-то расскажу».

Я вынул из бокового кармана еще несколько купюр, положил ему на край стола.

Степаныч посмотрел на деньги, потом на меня. Лицо не дрогнуло. Он молча подвинул к себе чернильницу, передвинул журнал, и между этими двумя движениями купюры ушли с моего края стола и оказались у него во внутреннем кармане.

— Хорошо, — сказал он. — Что вам про Симонова?

— Все, что помните.

Он откинулся на спинку деревянного стула.

— Снимал на третьем этаже, двадцать первую. Всегда один. Лет двадцать у нас жил. Тихий. Платил вовремя. Приводил кого-то изредка… ну, знаете, женщин. Но только на ночь. Пил умеренно. Не шумел никогда. Привет-пока говорил всегда. Вежливый человек.

— И?

Степаныч вздохнул.

— И однажды исчез.

— То есть?

— Не выехал, не объявил, мебель не продал… — Он покачал головой. — Ушел утром и не вернулся. Ни в тот день, ни на следующий. Я подождал неделю: мало ли, к знакомым уехал. Потом проверил квартиру. А там еда на столе стоит, книга раскрыта на странице, чайник на плите. Не пришел, и все.

— Когда это было?

— Тому лет пять. Может, шесть.

— Расследовали?

Он усмехнулся.

— По закону я заявил куда надо: дело зарегистрировали, меня выслушали. Никаких следов. Никаких свидетелей. «Пропал без вести». Имущество его отправили на склад. То, что было не личное, вроде кофейника или книг, по истечении срока в три года закон велит передать в аукцион невостребованного. Либо продали, либо в доходные дома отдали. А личные вещи вроде записных книжек перенесли на склад дома, «до востребования». Придет законный наследник с бумагами — получит. Не придет за двадцать лет — сгорит по акту.

Я кивнул.

— Можно посмотреть склад?

В ответ получил ровный взгляд.

— Нет.

— Даже…

— Нет, — повторил спокойно. — «До востребования» — значит, выдается только владельцу или наследнику. С бумагами. Иначе никак. — Он сложил руки на столе. — Молодой человек, я вижу, что у вас в голове. Вы думаете, я стану торговаться. Не стану. За работу платят не так много, зато место крепкое, и терять его я не собираюсь. Положите на стол десять моих годовых — все равно откажу.

Он помолчал.

— Хотите на склад законно — идите в суд, оформляйте бумагу заинтересованной стороны. Адвокат, основание, уведомление. Придете с документом — пущу. Иначе нет.

— Понял, — кивнул я.

Он тоже коротко склонил голову, давая понять, что разговор закончен. Я поднялся.

— Благодарю за время.

— Хорошего дня, молодой человек.

Выйдя во двор, задержался на секунду у колодца, положил ладонь на холодный железный обруч и посмотрел на пристройку-склад в дальнем углу.

Массивная железная дверь. Висячий замок из тех, что без ключа не открываются. Стены серого кирпича — глухие, без окон. Крыша черепичная, низкая. Я включил духовное зрение на полсекунды. Никаких охранных контуров. Обычное имущество, обычный замок.

В голове четко сложились три варианта.

Первый — законный. Подтянуть себя как заинтересованную сторону. Можно даже подвязать под академический интерес — «исследование работ автора». Долго, наверняка дорого, но чисто.

Второй — найти у Степаныча другую точку давления. Деньги он брать отказался. Значит, нужно то, что он боится терять больше, чем место. Сам я с этим не справлюсь: и времени нужно много, а у меня учеба, и сыщик из меня, откровенно говоря, будет такой себе. Но можно подрядить на это дело Пудова. Уверен, он найдет к чему подкопаться.

Третий — прийти ночью и войти самому. Замок я просто сомну пальцами. Контуров Духа нет. Риск один: если обнаружится пропажа, Степаныч заподозрит меня первым.

Но в любом случае это не сегодня и не в эти выходные.

У ворот академии охрана посмотрела на жетон, проверила документы, лишь потом запустив.

Однако мой путь до комнат был прерван на входе в общежитие.

— Александр Иванович? — окликнул один из слуг.

— Да, я.

— Добрый вечер. На ваше имя пришла посылка. Из Шуйска. Подождите минуту.

Пока он ходил за посылкой, я пытался понять, кто в Шуйске мог мне что-то отправить. Всех своих оттуда забрал, Катерина тоже была в академии. На ум не приходило ничего, пока я не увидел размер посылки.

Слуга тащил не просто какую-то коробочку, а самый настоящий деревянный ящик со сторонами в метр. Только теперь в памяти вдруг всплыло обещание, данное мне Борисом Громовым перед отбытием из лагеря у Стены.

За три недели подготовки к отбытию в Вязьму я почти полностью забыл про броню из шкуры белого волка. А когда нам пришлось спешно бежать на вокзал из-за появившегося в ночи убийцы, обещание вылетело у меня из головы окончательно.

Ни разу за все время, что провел в Вязьме, я о ней не вспоминал, погруженный в учебу и тренировки. А вот Борис помнил. И не только отправил ее в Шуйск, но и, когда посылка не дошла до адресата, ведь я уехал впопыхах, нашел время и способ отправить ее напрямую в академию.

Хороший мужик, ничего не скажешь.

Вернувшись в комнаты, я поставил ящик на стол, сорвал прибитую гвоздями крышку. Внутри на сене лежала броня.

Не такая, как та, что я носил во время войны с Сизыми Воронами. Та была жесткой, но кожаные элементы все-таки гнулись. Эта же будто была металлической, а не кожаной — настолько была твердой. Хотя весила где-то раза в два меньше, чем была бы железная.

Борис не стал делать для меня полноценный сплошной доспех. Ограничился защитой для торса спереди и сзади, плеч, а также бедер и колен. Отдельно прилагались наручи. На ноги, видимо, предполагались высокие сапоги, а верхняя половина рук оставлялась открытой для лучшей маневренности и контроля оружия.

Я примерил обновку. Та сидела отлично — видимо, благодаря меркам, которые с меня снимали для формы на экзамен. Никаких следов того, что шкура принадлежала белому волку, однако, не осталось. Но тут, наверное, я слишком многого хотел — все-таки броню мне сделали бесплатно и не в каком-то ателье, а на военной базе.

Впрочем, в эстетике от этого она не теряла, выглядела эффектно и внушительно. И ей вполне можно было заменить металлические части боевого варианта формы академии.

Насколько я знал, это не запрещалось, так как у каждого мог быть свой стиль боя, и те наборы, что нам выдавали, — просто база, с которой каждый уже мог решать, что делать. Надо будет озаботиться этим попозже, отдав все на подгонку.

Убрав пока броню обратно в ящик и поставив его в угол, я еще раз послал мысленные благодарности Борису, сходил переоделся в тренировочный костюм, свободный и легкий, который, оказывается, можно было заказать тут же в академии за совершенно символическую сумму в любом количестве, и прошел в тренировочный зал.

Закрыл за собой дверь. Включил духовное зрение, медленно прошел полным кругом по стенам, полу, потолку, проверяя то, что уже проверял в первый день: нет ли следов слежения, магических ниток, скрытых приборов.

Ничего не нашел. Достал мешочек. Сел, поставил на пол перед собой, развязал. Аккуратно, по одному, начал выкладывать камни. Низшие — в одну сторону, ровным рядом. Малые — отдельно. Средний — у самой ноги.

Потом несколько секунд просто сидел и смотрел. Выложенные, они чуть светились, видимо, резонируя друг с другом. Миллионы. За эту небольшую россыпь светящихся камушков можно было бы купить все банды Мильска по несколько раз, а то и немалую долю от рода Топтыгиных отхватить.

В Вязьме, думаю, нашлись бы персонажи, которые ворочали суммами и побольше на постоянной основе. И тем более таких было немало в столице. Но все равно это мельчайшие доли процента от всего населения планеты. И теперь я вошел в эту долю, просто сходив на выходных в банк.

Странное ощущение.

Ну что ж… Пришла пора все это начать тратить.

Путь Практика шел своими ступенями. На пике Костей я стоял с самого марша на Вязьму. Следующий шаг — первая позиция главы Тела Духа.

Подступиться к ней я уже пробовал, но каждый шаг на Теле требовал плотного и невероятно ровного потока Духа. Достичь этого своими силами было возможно, но на стабилизацию энергии до состояния абсолютной неподвижности хотя бы в каком-то одном органе могли уйти месяцы.

А теперь я мог просто задавить любые колебания энергии неограниченным ее объемом.

Вернул в мешочек большинство камней, кроме пары Низших. Хотя уровень уже был новый, никто не говорил, что для него обязательны более мощные камни. Скорее даже, наоборот: пока что мне не стоило браться за Малые камни Духа, потому что энергия в них была слишком плотной.

С другой стороны, теперь я мог не беспокоиться о том, что энергии будет слишком много и я не смогу с ней справиться, как это было при прохождении через взрывную закалку. Если та часть тела, которую нужно накачивать Духом в первой позиции, переполнится, можно просто перенаправить Дух в следующую часть, облегчив себе следующий прорыв.

Тем не менее, пытаться сразу достичь первой позиции неразумно. Сначала стоит хотя бы несколько раз потренироваться. Так что я отколупал ножом от камня примерно четверть и, особо не думая, закинул в рот и проглотил. Энергия почти сразу направилась в тело из живота широким, полноводным потоком. Без рывка, без судорог или перенапряжения.

Кости после своего пика приняли поток спокойно. Мягкий ручеек энергии Низшего камня шел через них, как легкий ветер. Расходился по связкам, сухожилиям, органам. Больше и лучше всего он оседал в печени — первом органе, который должен был быть напитан Духом в последней главе руководства.

Я провел несколько часов, усваивая энергию. Результат был вполне удовлетворительным. Нужно потратить еще несколько попыток на понимание того, как стабилизировать энергию извне, но затем, без сомнений, у меня получится завершить первую позицию.

Но это уже завтра. Я вымылся, сходил за Вирром, которого все-таки старался оставлять спать рядом с собой, когда это было возможно, и лег сам. Завтра тяжелый день. Вечеринка.

Идти мне не хотелось. Не хотелось разговоров, родовых игр… не хотелось сидеть фоном для постановки, которую Георгий собрался разыграть с Катериной. Прилизанные назад светлые волосы, костюм в родовых цветах, вежливая улыбка, под которой ровно шла политическая работа, — видеть все это лишний раз меня не тянуло.

Но отказ от коллективного приглашения — персональный жест против рода. Политического веса под такой жест у меня нет, и лишние проблемы устраивать самому себе незачем. Железные и без того смотрят на меня внимательнее, чем хотелось бы.

Часы с утра до вечера я потратил на учебники: на прием лучше являться с холодной головой, а не разгоряченным практикой. К тому же у меня было что учить.

Так что весь день работал по математике, физике и прикладной магии за кабинетным столом. Под конец четверть часа отдал русскому. К шести еще раз сходил в душ — скорее, чтобы успокоить мысли.

Парадная форма уже висела на плечиках у двери. Я разложил китель, штаны с лампасами, сапоги, пояс и эполеты на кровати. Переоделся.

Воротник уперся в подбородок, не давая сутулиться. Тяжелые эполеты с золотой бахромой сели на плечи. Во внутреннем кармане, у самого сердца, тихо лежали письмо и кулон. Мешочек я брать не стал.

На плиточной площадке перед нашим общежитием уже стоял экипаж.

Длинный, массивный, заметно больше тех, что везли нас от вокзала до академии, да к тому же двухэтажный, с железными боками в тонах рода Железных. На борту — их герб. По обе стороны от ступеней — двойной ряд лакеев в ливреях и белых перчатках, с выбритыми лицами.

Однокурсники уже собирались.

Часть были в парадных мундирах, как я. Часть — в светских костюмах, темных и строгих, с аккуратными галстуками. Девушки все надели длинные платья, у некоторых на шеях блестели ожерелья.

Кто-то смеялся, кто-то оправлял манжеты, кто-то переступал с ноги на ногу. Дворянские дети перед первым серьезным приемом волновались, несмотря на породу.

У ступенек экипажа, чуть в стороне, стояла Катерина.

В темно-зеленом платье без украшений. Волосы собраны тугой узел на затылке, руки сложены перед собой. Ни тени эмоций, на лице — маска. Ее взгляд быстро скользнул по экипажу, лакеям и гербу и ушел в пустоту.

Я зашел на площадку, и Яков махнул мне от второй двери. Коротко кивнул ему, подошел, сел рядом. Сиденье было мягким, обтянутым темной кожей. Когда все зашли, двери закрылись с мягким шипением и экипаж тронулся.

Когда за окном пошли улицы, я оглянулся и осмотрел салон и тех, кого мог увидеть с этого ракурса. У кого-то подрагивали пальцы на колене. Кто-то громче нужного смеялся соседской шутке. Кто-то уже минуту поправлял галстук. Перед визитом к Железному нервничали все. Возможно, кроме Натальи.

Ну и я был спокоен. Даже самому непривычно. Еще вчера утром пошел бы с теми же натянутыми нервами, что и все. Но сейчас — нет.

И дело, очевидно, было в визите в банк. У меня в кармане прямо сейчас лежало письмо с названием системы, куда мне когда-нибудь придется лететь и о которой никто из Железных не имел даже понятия. А в сейфе в комнате лежал Средний камень Духа, от которого у любого в этом экипаже потекли бы слюнки.

Георгий Железный был Магом Первого Круга — уже, считай, взрослым человеком. Но играть он сегодня будет на своем поле, смотреть со своей перспективы. А мой взор до сих пор не отвернулся от неба, полного звезд.

Экипаж ехал минут двадцать. Улицы Вязьмы уходили назад — высокие дома, магические фонари в вечерних сумерках, статуи маршалов, переходы между зданиями. Свет в витринах стал глубже, желтее.

Потом мы свернули на одну из центральных.

«Стальная жаровня» занимала весь первый этаж большого здания. Фасад был темным, с металлическими деталями по всему периметру — ни гранита, ни светлого камня.

Мы остановились ровно так, чтобы от дверей ресторана до дверей экипажа пролегла ковровая дорожка. Тут по обе ее стороны стояло еще больше лакеев в тех же ливреях и перчатках. Две ровные линии — как почетный караул.

Первокурсники начали выходить по одному. Девушки поправляли подолы, парни — манжеты. Я пропустил Якова вперед и вышел следом. У парадных дверей двое лакеев взялись за обе ручки и в ритм нашего шага распахнули створки.

Из зала выплеснулся теплый свет. Звучала музыка, в воздухе стоял запах углей, тонкого вина и дерева. Я шагнул через порог.

Потолок уходил вверх метров на шесть, перечеркнутый массивными балками темного дерева. По стенам до середины высоты шло такое же, выше — кремовая штукатурка.

Между панелями располагались кованые матовые железные вставки: декоративные полосы, орнаменты, а также длинные, узкие жаровни, в которых настоящим живым огнем горели дрова, а над ними в вытяжные щели уходил сладковатый дым. Под потолком висела огромная кованая люстра из железных прутьев.

У самых дверей, чуть в стороне от потока, стоял Георгий Железный. Встречал всех лично, с каждым здоровался. Парням жал руки, девушек в ручки целовал.

Когда настала моя очередь, я остановился перед ним и поклонился — ровно, как положено. Георгий ответил тем же поклоном и спокойной улыбкой. Руку протягивать не стал, раз я не протянул.

— Добрый вечер, господин Червин. Рад видеть.

— Добрый вечер, господин Железный. Благодарю за приглашение.