Глава 13

Мы молча шли по ночной Вязьме.

Бок о бок, на расстоянии вытянутой руки, и ни одного слова. Фонари на столбах отбрасывали длинные тени. Две тени, растянутые по брусчатке, то сливались, то расходились. Экипаж проехал мимо, обдав запахом лошадиного пота и масла от рессор. Где-то впереди, за поворотом, играла музыка.

Георгий шел, глядя перед собой, засунув руки в карманы. Ни одного лишнего движения. Гнев, который я видел в ресторане, ушел. Шаги были размеренными, ровными. Он не оборачивался, не начинал разговор. Ждал.

Я шел рядом и думал.

Безнаказанным из этой ситуации уже не выйти. Я провел Георгия Железного — человека, привыкшего контролировать любую ситуацию, в которой оказывается. Провел при двадцати семи свидетелях. Георгий не из тех, кто проглатывает подобное и идет дальше. Он ответит.

Если молчать, то я не смогу понять, как и когда. Пытаться объяснить и оправдаться было бессмысленно и даже опасно, ведь так я бы только показал слабость. Да и в любом случае я не собирался этого делать.

Значит, единственный выход — пойти ва-банк. И это не значило нападать. Это значило заговорить с ним на равных.

Мы прошли два квартала в молчании. Мимо закрытого книжного магазина, фонтана, выключенного на ночь, мимо каменного льва у входа в чей-то особняк.

— Георгий, — сказал я наконец, — не против, если мы поговорим откровенно?

Он не остановился и даже не повернулся, продолжал идти, глядя перед собой.

— Без последствий? — переспросил он, наконец правильно поняв смысл моих слов.

— Я готов гарантировать крепость своего слова. Насчет вашего — не уверен.

Георгий засмеялся негромким, сухим смехом, который, впрочем, звучал почти искренне.

— За кого вы меня принимаете, Александр? Мне нравятся интриги, не стану отрицать. Но я человек слова. Можете спросить кого угодно.

— С прошедшей зимы у меня нет оснований быть в этом уверенным.

Он повернулся ко мне уже без улыбки. Светлые глаза были холодными, как зимнее стекло. Оценивающими. Потом Георгий едва заметно кивнул:

— Хорошо. Что вам нужно?

— Гарантии.

— Какого рода?

Я огляделся по сторонам, пытаясь придумать. На углу за перекрестком горела вывеска: «Аппараты Духа — продажа, ремонт, настройка». Небольшой магазин с узкой дверью и пыльной витриной, за которой поблескивали приборы. Неожиданно, он еще был открыт.

— Подождите меня тут, — попросил я и дошел широким шагом до магазина.

Внутри открылось тесное помещение, заставленное полками до самого потолка. Аппараты Духа — приборы, работавшие на энергии и иногда творящие почти что чудеса. Подогрев еды был самым простым из вариантов. Существовали аппараты, с помощью которых можно было охлаждать продукты, очистить грязный костюм, постричься. А еще существовали такие, с помощью которых можно было записывать звуки.

По форме — маленькие плоские коробочки чуть меньше ладони, с несколькими кнопками. Кристалл внутри накапливал энергию Духа и фиксировал звуковые колебания. Хозяин за стойкой — пожилой мужчина в очках с толстой оправой — поднял голову от газеты.

— Два записывающих аппарата. Самых простых, с чистыми кристаллами.

— Двести тридцать пять рублей за штуку, — сказал хозяин.

Цена, конечно, кусалась, но сейчас было не время думать о деньгах. Я положил четыреста семьдесят рублей на стойку. Хозяин достал из-под прилавка две коробочки — новые, в картонных упаковках, — протянул. Я проверил: кристаллы чистые, механизм работает. Кивнул и вышел.

Георгий стоял у фонаря, скрестив руки. Наблюдал за мной с легким, почти академическим любопытством.

Я протянул ему один аппарат со словами:

— Скажите, что произошло с сестрой Катерины. Скажите правду. Это будет моя гарантия.

Георгий посмотрел на аппарат в моей руке. Маленькая коробочка, и в ней будет признание, которое может стоить ему если не наследства и свободы, то совершенно точно репутации. Потом поднял взгляд на меня.

— А моя гарантия? — спросил он.

— Старшие вперед.

Долгая пауза: секунд десять, может, пятнадцать. Мы стояли под фонарем, и каждый знал: то, что сейчас произойдет, изменит расклад навсегда. Я почти видел, как в его разуме идет расчет: последствия, риски, сценарии.

— Если вы используете это не по назначению, — сказал он ровно, — ваша жизнь усложнится настолько, что вы пожалеете о каждой секунде, в которую будете дышать.

— Учту.

Еще секунда. Потом он взял аппарат. Открыл крышку. Нажал кнопку, отчего внутри мягко засветился кристалл, и в его голубоватом свечении лицо Георгия стало жестче, резче.

— Я, Георгий Павлович Железный, — сказал он четко, глядя мне в глаза, — подтверждаю, что по моему прямому приказу была похищена Виктория Громова, младшая сестра Катерины Борисовны Громовой, с целью оказания давления на род Громовых и на саму Катерину. Похищение было осуществлено людьми из числа служащих рода Железных, действовавших по моему поручению.

Щелчок. Запись остановилась. Кристалл погас. Георгий закрыл крышку и протянул аппарат мне.

Я взял. Открыл, нажал воспроизведение. Голос Георгия четко, без помех, с каждым оттенком интонации повторил каждое слово. Запись была безупречной: Георгий Железный своим голосом признает похищение. Ни один суд, ни один Кавелин не оставит это без последствий. Я закрыл крышку и убрал аппарат во внутренний карман пиджака.

— Ваша очередь, — сказал Георгий.

Я взял второй аппарат, открыл. Кнопка. Свет кристалла.

— Я, Александр Иванович Червин, выкрал Викторию Громову из квартиры, где ее удерживали по приказу Георгия Железного, и в ходе этого убил троих ее охранников.

Щелчок. Закрыл, протянул Георгию.

Он взял, переслушал. Выражение лица не изменилось: он и так был уверен в том, что виноват я. Убрал аппарат в карман.

Взаимное сдерживание. Я признаюсь в убийстве трех человек. Он — в похищении. Ни один не может использовать запись, не подставив себя. Ни один не может уничтожить другого, не уничтожив заодно себя. Баланс. Равновесие страха.

Мы пошли дальше — медленнее, чем раньше. Ночной город обтекал нас.

— Что вы хотите знать? — спросил Георгий.

— Зачем вам Катерина? — спросил я. — Вокруг Вязьмы двадцать четыре волости. Есть девушки, которых их рода отдали бы Железным без давления. Даже если эти девушки — потенциальные наследницы. Зачем именно Громова?

Георгий усмехнулся. Не злобно — задумчиво.

— Вы знаете историю Вязьмы, Александр?

— В общих чертах.

— Этого недостаточно. — Он помолчал. Заговорил, когда мы прошли мост через узкий канал: — Около семидесяти лет назад Вязьмой правили не Железные, а Громовы.

Я замедлил шаг.

— Громовы, — продолжил Георгий, — были уездным родом: сильным, древним, с корнями, уходящими на столетия. Один из старейших родов планеты. Магия молнии — редкий тип, один из мощнейших в боевом применении, разрушительный. И заметно более сильный, чем наша магия стали, есть быть откровенным. Даже сейчас, спустя почти пятьдесят лет после изгнания, без былых ресурсов, без доступа к лучшим эликсирам и наставникам, в их крови кипит наследие, которое превосходит наше.

Он говорил об этом без злости и зависти, но с уважением профессионала, который признает силу противника. Это впечатляло больше, чем если бы он скрывал или преуменьшал.

— Когда Громовы правили, Вязьма была одним из сильнейших уездов, — продолжил он. — Фактически сильнейшим, не считая столицы, хотя те же Гжатск и Рославль наступали на пятки и периодически вырывались вперед. Их бойцы на Стенах считались элитой. Их наставники обучали Магов из трех соседних уездов. Их казна позволяла содержать дороги, укрепления, патрули. А потом…

— Что произошло?

— Практики, — сказал Георгий. И это слово прозвучало иначе, чем все остальные, — тяжелее, глубже. — Еще до начала официальных гонений, Практиков уже начали подавлять. Империя видела в них угрозу. Указов еще не было, но давление — да. Роды, которые считали, что Практиков нужно контролировать, получали поддержку. Те, кто не содействовал… Громовы не содействовали.

Дальше я узнал, что существование Практиков в Академии не скрывали намеренно. Это было бессмысленно: слишком много их было в мировой истории, к тому же с начала гонений прошло меньше пятидесяти лет и сотни тысяч, миллионы людей помнили о том, что Практики существовали.

Однако положительную роль Практиков в жизни планеты в учебниках явно замалчивали, присваивали ее другим, либо же «переименовывали» Практиков в Магов, чтобы забрать у них достижения. И разумеется, продолжали утверждать, что Практики — это поголовно скрытые маньяки и убийцы и их уничтожение было благом.

Тем не менее услышать о них от Георгия было не менее странно.

— Громовы отказывались преследовать Практиков на своей территории. Не из любви к ним, а из принципа: того, в чем Практиков обвиняла империя, Громовы за ними не замечали и не хотели поступаться совестью. Это стало началом конца.

Мы свернули в узкий переулок с нависающими балконами. Фонарь горел только на одном конце.

— После того как гонения стали официальными, Громовым пришлось ввести на своих землях те же законы против них. Но сделали они это последними, и Кавелины вместе с имперским наместником не стали это терпеть и изгнали род. Сильнейших бойцов отправили на Стены: бессрочная служба без права вмешиваться в дела уезда и без права возвращаться. Остальных вытеснили в Шуйск, а род, что правил там раньше, продвинули на место Громовых. Наш род. За то, что мы пошли против них и вопреки воле уездного центра объявили Практиков врагами.

Мы вышли из переулка на широкую улицу. Фонари горели ярче, пахло сиренью.

Я молчал. Переваривал.

Снова Практики. Невидимая нить, которая тянулась через всю мою жизнь. В каком-то смысле в этом не было ничего удивительного. Еще пятьдесят лет назад Практики составляли немалую часть силы Империи и были везде, хотя по сравнению с Магами их было не так уж и много. Но это все равно казалось удивительным.

Круг замыкался: я, Практик, которого бы уничтожили, узнай об этом хоть кто-нибудь, стал союзником рода, который защищал таких, как я. И врагом тех, кто их предал. Никто этого не планировал. Но каждый мой шаг вписывался в рисунок, начерченный задолго до меня.

— Громовы не просто волостной род, — сказал Георгий. — В их крови наследие куда мощнее, чем у большинства. Молния сильнее стали. Катерина — наследница. Если она достигнет Круга, восстановит позиции, баланс сил может измениться. С их изгнания прошло меньше пятидесяти лет. Наместник, что изгнал их, покинул Смоленск-2, и сейчас эту позицию занимает его преемник. А Кавелины достаточно гибки, чтобы не вспоминать прошлых обид, если это будет выгодно. Если Громовы продолжат подниматься, особенно с таким главой, как Катерина, через пару-тройку поколений Железных могут сместить с позиции уездного рода. Так что я просто пытаюсь спасти семью.

Я не удержался от усмешки.

— Почему вы помогаете ей? — спросил Георгий, поморщившись. — Если она максимум подруга. Не возлюбленная, невеста или родственница. Просто подруга. И ради нее вы убили трех человек, рискнули жизнью, нажили себе врага в лице моего рода. Это не вяжется с тем расчетливым человеком, которого я вижу.

— Я узнал о ваших планах весной прошлого года, — сказал я. — Тогда я охотился в лесах под Шуйском и чисто случайно встретил Катерину, от телохранительницы которой узнал о вас и о положении Громовых. И мне уже тогда пришлись не по душе ваши методы. Так что враг моего врага мой друг. К тому же — хотя вам это, возможно, будет чуждо, — того, что она подруга, уже достаточно, чтобы ей помочь.

— Достаточно, — повторил он.

Без иронии. Задумчиво, будто пробуя это слово на вес.

— Мой черед спросить. Когда вы от нее отстанете?

Мы прошли в молчании полквартала.

— Когда она достигнет Круга, — сказал он наконец. — По закону империи, чтобы выйти за Железного после достижения Круга, ей придется закончить учебу, вернуться в Шуйск и официально отречься от наследничества ради брака в другой род. Катерина этого не сделает, очевидно.

— Значит, Круг — это ее свобода.

— Именно. Формальная, юридическая — любая.

Конкретная цель. Не абстрактная поддержка, не расплывчатое «быть рядом и помогать». Помочь Катерине прорваться на Круг. После этого Георгий потеряет право просто взять ее. Закон будет на ее стороне.

Это также в теории объясняло, почему Наташа включила Катю в команду для турнира. Лагерь Железных, эликсиры, ускоренная подготовка — все ради одного: Круг до конца второго курса. Наташа знала расклад не хуже меня, и, должно быть, примерно в той же мере не переваривала Георгия.

— Теперь мой вопрос, — сказал Георгий. Мы шли медленно, размеренно. — Есть ли еще шанс у Железных заполучить вас?

— Я дружу с Натальей, — сказал я. — Так что шанс на союз есть определенно. Но если вы и ваш род будете и дальше рассуждать в категориях «заполучить» — как вещь, как ресурс, как еще одну фигуру на доске, — шанс будет равен нулю.

Георгий остановился и повернулся ко мне. Свет фонаря падал на его лицо сбоку, и одна половина была освещена, а другая — в тени.

— Александр, — сказал он, — неужели вы всерьез считаете себя достойным союза с уездным родом? Не подчинения, не службы — именно союза?

Это не было оскорбление или укол, как в ресторане. Искренний вопрос. Он хотел понять, на чем основана моя уверенность. Сирота из детского дома, приемный сын бандита, первокурсник без связей, который еще даже неизвестно, когда прорвется хотя бы на Первый Круг, и тут союз с родом, который правит Вязьмой?

— Что вам обо мне известно? — спросил я вместо ответа.

Георгий чуть наклонил голову.

— Детский дом в Мильске. В шестнадцать вы покинули приют и нашли своего родного отца — Червина, главу банды Червонная Рука. Ваших способностей к магии оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание Игоря Топтыгина, который выбил для вас приглашение в Академию с особым статусом. — Он помолчал. — Неплохой путь для сироты без рода. Очень неплохой. Но «неплохой путь» и «достойный союза» — это, как вы понимаете, разные вещи.

Я отметил с удовольствием: Дмитрий Топтыгин не передал результаты своего расследования Железным. Официальная версия устояла. Георгий знал «официальную» версию, придуманную нами с Червиным.

— Возможно, вам это покажется нереалистичным, но, в отличие, например, от Симеона, пока жил в приюте, я ничего не знал о Духе. И начал изучать магию, только когда встретился с отцом. В шестнадцать лет, — сказал я.

Георгий остановился, дыхание сбилось на долю секунды. Впервые за все время, что я его знал, за все эти месяцы вежливых улыбок, расчетливых уколов, контролируемых эмоций, на его лице появилось что-то настоящее. Искреннее удивление, которое он не успел спрятать.

— В шестнадцать, — повторил он.

— С нуля. Без наставника, без родовой техники, без эликсиров. И вот, два с половиной года спустя я на пике Сердца Духа.

Тишина. Фонарь над нами гудел — тонко, электрически. Где-то за домами прогремел экипаж.

— Наталья, — продолжил я, — гений, какие случаются раз в сорок лет. Круг в двадцать — это не шутки, я ничуть не умаляю ее талант. Но она тренировалась с детства. Насколько мне известно, поправьте, если не прав, Сбор по традициям дворянских родов начинают где-то в десять, а в тринадцать-четырнадцать, когда тело достаточно окрепнет, переходят на Вены. От начала обучения Натальи до Круга — семь лет, давайте считать так. Мой результат — два с половиной года. Пока не до Круга, лишь до пика Сердца, но тем не менее. Я не считаю себя гением. Моя сила — это результат работы, дисциплины и того, что я готов платить цену, о которой другим даже страшно подумать. Но талант было бы глупо отрицать. А еще я, кстати, младшее Натальи на два года.

Георгий молчал, тупо глядя на меня, кажется, даже не моргая. Интересно, если бы он знал полную правду: что я с нынешней силой еще даже не на средней стадии Тела, что бы с ним произошло?

— Сколько мне осталось до Круга? Еще год максимум, ведь я намерен участвовать в турнире. Три года в Академии. Потом будет Стена: пять, десять, пятнадцать лет реальных боев, реальных Зверей, реального роста. Сколько пройдет, пока я доберусь до пика мощи Вязьмы — до пятого Круга?

Я сделал паузу.

— Когда вернусь со Стены, а я вернусь, у меня будет сила, которую Железным придется учитывать. Еще через десять лет с этой силой вам придется считаться. А еще через десять в моей власти будет сделать с Железными то, что когда-то сделали с Громовыми. Так что в худшем случае у вас будет не два-три поколения до краха из-за возвращения Громовых, а всего одно. И крах вам принесет не целый род, а один-единственный парень, союз с которым вы посчитали выше своего достоинства.

Георгий долго смотрел на меня. Без маски, без улыбки, даже без той привычной вежливости, которую он носил, как вторую кожу. Я видел человека, который пересчитывал расклад, и результат ему не нравился.

— Если ты доживешь, — сказал он, наконец.

— Да, — согласился я, — если доживу.

Пауза. Город вокруг будто разом затих: ни экипажей, ни голосов, ни музыки. Только гудение фонаря и далекий лай собаки.

— И, раз мы говорим откровенно, позволь предупредить.

Георгий слегка дернулся от моего перехода на «ты», но ничего не сказал.

— Можешь пытаться убить меня сколько влезет. Посмотрим, кто победит. Но если исполнишь угрозу насчет Червонной Руки, если навредишь отцу, ребятам из банды, Ане, которую ты сегодня так удачно вспомнил за ужином, вообще хоть кому-нибудь из связанных со мной людей, я сделаю все, чтобы выжить. Буду скрываться, покину академию и Вязьму, уйду на территории Зверей в крайнем случае. Но я достигну того уровня, о котором только что говорил. Ради того, чтобы через десять или двадцать лет вернуться. И тогда туго придется не только тебе, но всему роду Железных. Каждому, кто носит это имя.

Я помолчал.

— Рискни, если хочешь. Но учти: ошибка может очень дорого тебе обойтись.

Георгий внимательно изучал меня еще почти минуту. Потом его губы расплылись в хищной и, вероятно впервые, совершенно искренней ухмылке.

Ухмылке человека, который увидел напротив достойного противника и обрадовался. Не тому, что противник опасен. А тому, что игра будет интересной.

— Что, — сказал он, — только ты и я?